Она слегка приподняла подбородок, словно бросая вызов. Он ответил едва заметной усмешкой — знаком, понятным только им двоим.
Лучиано и Маттео в этот момент отсутствовали — их задержал разговор с одним из влиятельных сенаторов. Николетта оказалась одна в поле чужих глаз, и именно этого она добивалась. Пусть все видят: Беллуччи не прячется за мужскими спинами, она сама выходит на арену.
Маркус медленно повёл коляску ближе. Их встреча была неизбежной, но ни он, ни она не спешили — словно проверяли друг друга на выдержку.
— Не ожидал тебя здесь увидеть, аморе, — тихо, но с лёгкой усмешкой сказал Маркус, когда оказался ближе. Его голос звучал так, словно в нем смешались и радость встречи, и усталость от всего, что предшествовало этому вечеру.
— Как и я, — ответила Николетта, не позволяя себе ни улыбки, ни лишнего жеста.
Маркус задержал на ней взгляд чуть дольше, чем подобало бы при столь публичной встрече.
— Ты похорошела… в отличие от меня.
В его словах не было жалости к себе, лишь сухое констатирование факта. И всё же Николетта почувствовала укол боли — слишком резким было напоминание о том, что с ним случилось.
— Мне очень жаль, — сказала она мягко, но глаза её оставались холодными.
— Жаль? — уголок его губ дрогнул. — Это слишком маленькое слово, чтобы покрыть то, что случилось.
Между ними повисла тишина, наполненная шёпотом посторонних голосов и звонким смехом со стороны. Но для Николетты всё это исчезло. Был только он.
— Зачем ты пришла? — наконец спросил Маркус. В его голосе звучал вызов.
— А ты зачем? — парировала она.
Он чуть подался вперёд, колёса кресла заскрипели.
— Я пришёл, чтобы перестать быть призраком. Чтобы каждый из этих мужчин знал, кто я такой.
Она посмотрела прямо в его глаза.
— Смело. Но опасно.
— Опасность — моя старая знакомая, — усмехнулся он. — Скажи лучше: ты одна?
— Да. — Николетта ответила без колебаний.
— Не боишься? — он сузил глаза, словно проверяя её.
— Страх — это роскошь. Я давно его не позволяю себе.
Он кивнул, и в этом движении было больше уважения, чем удивления.
— Твой отец и так знает, кто я. Но сегодня… — он задержал ее, глядя ей прямо в лицо.
— Сегодня я пришёл официально открыться. Перед ним. Перед всеми ликторами. Тебе не стоит светиться, уходи.
Николетта уловила в его голосе ту решимость, которая не оставляла пространства для сомнений. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно — не за себя, а за него.
— Ты уверен, что ты готов, Маркус, — прошептала она так, чтобы никто, кроме него, не услышал. — Когда ты откроешься, дороги назад уже не будет.
Он посмотрел на неё так, словно это его только укрепило.
— Я никогда и не искал дороги назад, аморе.
Он чуть склонился и тихо произнёс слова, знакомые до боли, — те самые строки, которыми всегда заканчивал свои тайные письма ее загадочный «теневой партнер».
— «…Звёзды не сияют в Риме, если их не видит тот, кто ждёт», — сказал он, и уголки его губ дрогнули.
У неё перехватило дыхание. Колени будто на миг ослабли. Она отшатнулась, и глаза расширились от внезапного озарения.
— Это… — её голос сорвался на шёпот. — Это был ты?.. Всё это время?..
В груди вспыхнуло целое созвездие воспоминаний — ночи, проведенные над письмами, полные доверия строки, которые она писала, думая, что делится самым сокровенным с незнакомцем. А теперь — он. Живой, стоящий рядом, с тем же тоном, что таил в себе ироничную нежность.
— Ты — мой аноним… — почти беззвучно сказала она.
— Я писал тебе каждую ночь, Ники. Даже тогда, когда был заперт в четырёх стенах. Даже тогда, когда меня держали на грани. Ты была моей единственной свободой. Моим воздухом. Моей надеждой вырваться из клетки.
Её кожа покрылась мурашками. Белый костюм вдруг показался тяжёлым панцирем, связывающим дыхание. Она чувствовала, как рушится всё, что было выстроено.
— Ты… ты лгал мне, — одними губами прошептала она. — Прятался за анонимностью…
— Нет, — резко ответил он. — Я скрывал лишь своё имя, как и ты впрочем. Но каждое слово, что ты читала, было моим. Настоящим.
Глава 93
Ники Белл
Она знала, что этот день рано или поздно придёт.
Она готовила себя к нему пять лет.
И когда дверь закрылась за спиной, а сердце стучало так, будто хочет вырваться наружу, она прошептала сама себе: я больше не отступлю.
Его глаза горели. Даже сидя в коляске, даже с телом, исполосованным ранами и временем, она чувствовала: он был опасен.