— Николетта, — голос Маркуса был твердым, но в нем сквозила тревога. Он всегда казался спокойным, но сейчас почти сорвался. — Уходи. Немедленно. Ты не понимаешь, во что ввязалась.
Она не посмотрела на него.
— Нет, — сказала Ники. Ее голос был такой уверенный, будто в груди у нее билось чужое сердце. — Я не уйду.
— Ты с ума сошла? — Маркус схватил ее за локоть. Его рука была тёплой, настойчивой. — Пять лет я тебя защищал, прятал от этого мира, от него!
— Пять лет, — повторила она, чувствуя, как губы дрожат. — Пять лет я жила этим моментом. Пять лет я хотела увидеть его глаза. Узнать правду. Услышать из его уст… хоть что-то. Я не уйду, Маркус. Не смей просить.
Его лицо напряглось, словно он готов был крикнуть. Но потом он увидел, как она держится — и отпустил.
Маттео появился из ниоткуда. Он смотрел на них молча. В его взгляде была и усталость, и что-то другое — хищное, острое. Когда он заговорил, Ники едва не дрогнула.
— Она сильнее, чем ты думал, Маркус, — тихо сказал он, — И умнее тоже. Но иногда сила — это глупость. Иногда сердце ведёт прямо в пасть зверю.
— Он и есть зверь, — процедил Маркус. — Он сломал всё, что у нас было. И теперь хочет сломать и ее.
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент пространство изменилось. Словно воздух потяжелел. Люди вокруг — в зале, где собирались ликторы и гости — начали оборачиваться.
Гул голосов стих, и сквозь толпу двинулся человек, которого она узнала бы даже со спины.
Гай Ромула.
Он шёл медленно, но каждый его шаг звучал как удар колокола. За ним тянулась тень власти, тяжелая и холодная.
— Маркус, — его голос был глубоким, властным.
Маркус поднял глаза, напряженный, как струна. Но Гай поднял руку — и его взгляд упал на Николетту.
На секунду ей показалось, что он не узнал. Что она растворилась в белом костюме, в безупречной маске. Но потом его глаза сузились, и уголки губ тронула улыбка. Та самая — хищная, жестокая.
— Что ж, — сказал он, и каждое слово прозвучало, как приговор. — Белая овечка сама пришла в лапы к волку.
Толпа вокруг зашевелилась, зашепталась. Она чувствовала взгляды на своей коже, словно холодные иглы.
— Оказывается, ты не настолько умная, Ники Белл, — продолжил Гай, шагнув ближе. — Всё это время ты пряталась, бегала, играла в свою гордую независимость. А сегодня сама пришла и принесла себя в жертву.
Он наклонил голову, будто изучая.
— Сегодня твой конец.
Слова ударили, как нож. Но она не дрогнула. Потому что впервые за долгие годы она знала: она пришла сюда осознанно. Не как жертва. Не как пленница чужих игр.
— Нет, — сказала она, — сегодня — твой конец.
Маркус приподнялся в коляске, его руки сжались на подлокотниках так, что побелели костяшки. Его глаза сверкнули.
— Отец, — его голос был низким, но в нём чувствовалась сталь. — Не тебе решать, что её ждёт.
— Ошибаешься, сын, — ухмыльнулся Ромула. — Всегда мне. Этот город — мой. Эти люди — мои. И она… — он кивнул в ее сторону. — Она тоже.
Ники сделала шаг вперёд. Бросила взгляд на Маркуса — его лицо было искажено страхом и гневом. Но она уже не могла отступить.
— Я не твоя, — сказала Ники Гаю. — Никогда не была и не буду.
Толпа замерла. Слова повисли в воздухе, как удар молнии.
Она знала: теперь пути назад нет.
Толпа расступилась, когда Гай Ромула вышел в центр. Он был величественен и страшен одновременно — седина, тяжёлый шаг, глаза хищника, привыкшего владеть и судьбами, и жизнями.
Он обвел взглядом зал и остановился на Маркусе.
— Сын, — голос его гремел, будто раскат грома. — Пришёл твой час. Сегодня ты докажешь, что достоин носить мое имя. Что ты — истинный Ромула. Что кровь альфы течёт в твоих жилах.
Гул прокатился по залу. Ликторы склоняли головы, слушая каждое слово. Николетта почувствовала, как холодок пробежал по спине. Её взгляд метнулся к Маркусу, но он сидел неподвижно, словно статуя.
Гай указал на неё.
— Вот она. Белая овечка, дерзнувшая бросить вызов нашему дому. Убей её, Маркус. Как и обещал. Покажи, что в твоем сердце нет слабости. Что ты мой сын.
Николетта ощутила, как земля уходит из-под ног.
Вот так? Так просто? Здесь и сейчас?
Все взгляды обрушились на Маркуса. Толпа шумела, жаждя крови.
Его лицо оставалось спокойным, но в глазах плясали тени. Николетта не знала, что страшнее — его молчание или слова, которые он должен был произнести.
Он достал кинжал — длинный, изогнутый, с выгравированным символом рода Ромула. Лезвие блеснуло в свете ламп. Николетта затаила дыхание.
— Маркус, — голос Гая был почти ласковым. — Сделай это. Стань моим истинным наследником. Докажи, что ты альфа.