Пауза повисла. Зал замер, будто весь Рим склонился, ожидая одного-единственного удара.
И тогда Маркус заговорил.
— Ты хочешь, чтобы я убил её? — его голос прозвучал отчетливо, твёрдо. — Чтобы доказать, что я твой сын?
Гай кивнул. Его глаза горели.
— Да. Сын Ромула должен быть безжалостен.
Маркус усмехнулся. Усмешка была горькой, режущей.
— Тогда у меня плохие новости, отец.
Толпа зашепталась. Николетта вжалась в холодный мрамор колонны, пытаясь предугадать его слова.
Маркус поднял кинжал, и на миг показалось, что он вот-вот вонзит его ей в сердце. Но вместо этого он бросил оружие к ногам Гая.
— Я не твой сын. И никогда им не был.
Гул. Гам. Рёв толпы. Ликторы вскочили со своих мест. Воздух словно взорвался.
— Что ты сказал?! — глаза Гая налились кровью.
Маркус подкатил ближе, его голос перекрывал шум.
— Я устал жить твоей ложью. Полгода я ждал момента, чтобы сказать это вслух. И вот он настал. Ты знаешь правду, Гай. Все знают. У меня нет твоей крови. Я не часть твоего рода.
Толпа застонала, как единый организм. Шепотки разлетались: «Не сын? Что он сказал? Как это возможно?»
Гай побледнел. Его лицо перекосила ярость.
— Молчать! — проревел он. — Ты смеешь позорить меня в этом доме?! В присутствии ликторов?!
— Это не я позорю тебя, — ответил Маркус. — Это ты опозорил всех нас, скрывая правду.
Слова были как удары. Николетта чувствовала, как внутри у неё всё сжимается. Она смотрела на Маркуса — и впервые видела в нём не просто наследника, не просто игрока в чужой шахматной партии. Перед ней был мужчина, готовый бросить вызов самому Гаю Ромуле.
Гай выхватил пистолет у ближайшего телохранителя. Его руки дрожали от ярости.
— Если ты не мой сын… значит, ты ничто. И я уничтожу тебя здесь и сейчас!
Он шагнул вперёд, но тут же его путь преградили двое ликторов. Потом ещё один. И ещё.
— Нет, Гай, — сказал старший из них, высокий, седой мужчина. Его голос был твёрд. — Ты не имеешь права.
— Что вы несёте?! — взревел Ромула. — Он предатель! Он бросил вызов мне!
— Он бросил вызов не тебе, а твоей лжи, — сказал другой ликтор. — Но если его слова правда, если он не твой сын, тогда Рим рискует остаться без наследника крови Ромула.
В зале воцарилась напряженная тишина.
— Мы не можем позволить тебе уничтожить его, пока это не будет доказано, — продолжил седой ликтор. — Истина должна быть проверена. И только тогда Сенат и ликторы решат, что делать.
Толпа снова зашепталась. Николетта едва дышала. Она видела, как лицо Гая меняется — от ярости к бессильной злобе. Он понимал: даже его власть здесь не абсолютна.
— Вы смеете перечить мне?! — прорычал он.
— Мы служим Риму, а не твоей гордыне, — спокойно ответил ликтор.
— Уведите его, — приказал старший показывая на Маркуса. — До тех пор, пока истина не будет установлена.
Гул толпы поднялся, словно шторм. Николетта прижала ладони к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Она понимала: сейчас всё изменилось.
А Гай Ромула — впервые за десятилетия — выглядел бессильным.
Глава 94
Гул голосов постепенно стихал. Толпа ликторов, патрициев и гостей совета, словно единое дыхание, затаила воздух в лёгких. Никто не решался первым нарушить эту тишину. Все ждали, что скажет Гай Ромула.
Он стоял ровно, но его поза выдавала напряжение. Лицо оставалось непроницаемым, но глаза… Глаза не сводились с Николетты.
Она чувствовала, как холодный пот стекает по позвоночнику. В этом взгляде не было простой ненависти. Это было что-то большее: изучение, сомнение, подозрение. Будто он пытался разглядеть в ней не врага, а зеркало, в котором отражался он сам.
Слишком долго он молчал. Слишком долго. И она решила разорвать эту игру.
— Ты проиграл, — ее голос прозвучал громче, чем она ожидала. Слова отскакивали от мраморных стен, словно удары плети. — У тебя больше нет былой силы, Гай. Рим больше не принадлежит тебе.
Толпа вздрогнула, в воздухе прокатился ропот, но она продолжила, не давая никому перебить:
— Мне хватило пяти лет, чтобы забрать у тебя девяносто процентов твоих активов. Твои ликторы больше не верят в тебя. Они сомневаются. Ты предал их, когда приказал убить моего отца и моего брата.
Она заметила, как несколько мужчин в рядах опустили головы, а кто-то, наоборот, встал прямее, словно ее слова лишь подтверждали их скрытые подозрения.
И тут впервые за всё время заговорил один из ликторов. Высокий, седой, с суровым лицом, которое, казалось, высекли из камня. Его голос раскатился над залом, словно гром: