— Ты предал не только нас, альфа. Ты предал весь свой род. Как ты мог так обманывать всех? Как ты мог оставить ветвь Ромула без наследника?
Зал взорвался шепотками, возмущением, но Гай был непокалебим. Его фигура до сих пор излучала силу, хотя в его движениях сквозила ярость, смешанная с отчаянием.
— У меня был наследник! — выкрикнул он так, что даже колонны, казалось, содрогнулись. Его лицо исказилось, жилы вздулись на висках. — Рем убил его!
Толпа шумела, голоса наслаивались один на другой, словно волны бились о скалы.
— Вы не понимаете… — Гай почти сорвался на хрип, глаза его блестели. — Она прокляла меня! Она сделала так, что я больше не мог иметь детей.
В зале наступила гробовая тишина.
Эти слова звучали безумием. Но в них слышалась правда. Тёмная, страшная правда, в которую боялись поверить даже самые верные ему люди.
Кто-то из ликторов встал. Молодой, горячий, с лицом, в котором угадывались черты древних предков. Его голос дрожал от гнева:
— Если Маркус не твой сын… если крови Ромула больше нет в твоих жилах… как ты хочешь укрепить наш клан?
Он сделал шаг вперёд, указывая пальцем на Гая.
— Рем в итоге победит. Не ты. Ты предал предков. Ты предал Рим.
Толпа загудела, будто разом восстала против своего же вождя. Крики «Позор!» и «Предатель!» резали воздух.
Ники стояла молча. Всё происходящее стремительно выходило за рамки ее плана. На нее больше никто не обращал внимания. Она будто растворилась в общей буре, став тенью, свидетелем крушения того, кого боялись и почитали десятилетиями.
И именно в этот момент она почувствовала чьё-то присутствие рядом.
Это был Маттео.
Он подошёл ближе, склонился чуть к ее уху, и его голос был низким, почти ласковым, но за ним слышалась сталь:
— Ты победила, Ники.
Я посмотрела на него. В его глазах отражался хаос зала, но взгляд был прикован к ней.
— Какие чувства испытывает охотница, сумевшая поймать волка?
Внутри Николетты всё смешалось. Триумф и горечь, боль и облегчение. Она ждала этого момента пять лет. Но теперь, когда он настал, она вдруг поняла — волк, которого она поймала, уже был сломлен намного раньше. Кто проклял его?
Она посмотрела на Гая, его лицо искаженное яростью, его руки, дрожащие от бессильной злобы. И впервые ей стало страшно не за себя — за Рим. За то, что рухнувший вождь способен увлечь за собой всех.
Но Ники выпрямила спину, сделала шаг вперёд и тихо, так, чтобы слышал только Маттео, ответила:
— Охотница не празднует. Она ждёт следующий шаг зверя.
Гай, в своем безумии, поднял руку с оружием, и зал будто застыл. На мгновение всё замедлилось: крики смолкли, шёпоты растворились, даже шаги ликторов оборвались.
— Возможно, я и проиграл… — его голос хрипел, ломался, но звучал так, что каждый в зале услышал. — Но и ты не выиграла, Белуччи. Ты такая же, как твоя мать: выбираешь не тех… и никогда не умеешь сидеть молча.
Он нажал на спуск.
Она видела, как пуля вылетает, как воздух дрожит под её свист. Всё происходило слишком быстро, чтобы успеть что-то предпринять. Ее сердце оборвалось, и в этот миг она была уверена, что всё кончено.
Но перед ней, словно из самой тьмы, возник Лучиано. Его тело заслонило ее, и резкая вспышка боли исказила его лицо, когда пуля впилась в его плечо.
— Лучиано! — ее крик сорвался с губ, пронзив зал. — Нет!
Он пошатнулся, но не упал. Его рука сжалась в кулак, глаза пылали такой ненавистью, что она впервые увидела в нём не просто мужчину, а орудие судьбы, воплощение возмездия.
— Ты… — выдохнул он, глядя прямо в глаза Гаю. — Ты лишил меня отца… матери… сестры… И теперь хочешь лишить меня ее?
Гай, ещё державший пистолет, дрогнул. Он словно впервые ощутил, что над ним нависло нечто, чего не удержать ни властью, ни страхом.
— Но ты не сможешь убить её, — голос Лучиано гремел над залом, и даже ликторы, казалось, затаили дыхание. — Потому что Николетта Белуччи — твоя единственная дочь, Ромула.
Эти слова ударили громом. Толпа взорвалась: крики, изумление, вопросы, проклятия. Кто-то даже попытался броситься к Гаю, другие — удержать. Ликторы переглядывались, будто мир рушился у них на глазах.
Николетта замерла. Ее сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.
— Что ты сказал?.. — голос Гая был низким, надломленным. Его пальцы судорожно сжали оружие, но взгляд метался.
Лучано шагнул вперёд, кровь всё ещё текла из его раны, но он держался прямо, словно сам Рим встал за его спиной.