Позади них разносился крик. Гай Ромула орал что-то, обрушивая на них ярость и проклятия, но Николетта не слышала. Словно внутри неё сработала защита — уши отказывались воспринимать его голос. Она шла вперёд, и только стук её собственных каблуков по мраморному полу сопровождал её.
Лишь когда они вышли на улицу и сели в машину, она позволила себе выдохнуть. Слёзы сами покатились по щекам, горячие и жгучие. Она не пыталась их остановить. И впервые за всё время не стыдилась их.
Она вспомнила слова из письма, которое когда-то нашла среди старых вещей матери. Всего одна строчка, написанная красивым, уверенным почерком: «Алессандро, она не виновата. Это судьба».
Теперь эти слова резали сердце. Судьба. Всегда судьба. Как будто вся её жизнь была расписана заранее, и она лишь пешка в игре древней крови.
Ни Маттео, ни Лучиано не осмелились нарушить молчание. В салоне стояла тишина, напряженная, густая, но в этой тишине было что-то правильное. Николетта знала — они дают ей право прожить этот момент самой.
Машина мчалась сквозь ночной Рим. Огни улиц мелькали за окнами, превращаясь в золотые полосы. Она смотрела в темноту и думала, что, возможно, больше никогда не будет прежней. Но ведь, по правде сказать, прежней её уже не существовало.
Они остановились только возле поместья, скрытого руинами древнего Рима. Здесь всё дышало историей: стены, заросшие плющом, колонны, подточенные временем. Будто сама земля знала их тайны и хранила их молчаливо.
Они вышли из машины. Ночной воздух был прохладным, обжигал кожу, заставлял поёжиться.
Николетта обернулась к Лучиано. Его лицо было бледным, слишком бледным. Лишь сейчас она заметила, что на его рубашке темнело пятно.
— Боже мой… — прошептала она, задыхаясь. — Ты ранен. Я совсем забыла…
Она шагнула к нему, коснулась его груди, и её пальцы сразу же стали липкими от крови.
— Нам нужно к врачу. Сейчас же! — голос её сорвался на крик.
Но Лучиано поймал её за запястье. Его рука была холодной, но хватка — уверенной, словно он боялся, что она убежит от него.
— Нет, — сказал он тихо. — Не волнуйся, аморе. Я в порядке.
— В порядке? — её глаза расширились. — Ты истекаешь кровью!
Он улыбнулся — бледно, но в этой улыбке было что-то безумно красивое, что-то, от чего сердце Николетты сжалось еще сильнее.
— Я бывал ранен и хуже. Поверь. Это не то, что может меня остановить.
— Но… — её голос дрогнул.
— Пошли в дом, — сказал он. И в его голосе прозвучала сталь. Та самая сталь, от которой все его враги дрожали, но которая для нее всегда была защитой.
Она замерла на мгновение, потом кивнула. Внутри всё кричало, требовало врача, лечения, помощи. Но что-то подсказывало: сейчас нельзя спорить. Сейчас нужно довериться.
Она глубоко вздохнула, вытерла ладонью слезы и шагнула к дверям поместья.
Лучиано и Маттео последовали за ней.
И в этот момент Николетта поняла: как бы ни сложилась ее судьба, каким бы ни было её происхождение, рядом с ними она не боится идти вперед.
Они вошли в дом, и тяжелая дверь за ними захлопнулась, будто отрезав весь остальной мир. Внутри царила тишина. Лишь где-то в углу потрескивала старая лампа, и её жёлтый свет разливался по стенам.
— Сюда, — сказал Маттео, отодвигая стул.
Николетта не колебалась: подвела Лучиано к старому креслу и помогла ему опуститься. Его губы побледнели, дыхание стало чуть хриплым, но он по-прежнему держался прямо, словно не желал показывать слабость.
— Сними рубашку, — приказала она дрожащим голосом.
— Аморе, — он усмехнулся, даже сейчас находя силы для насмешки, — ты звучишь слишком властно.
— Замолчи, — сорвалось у нее. — Просто сделай, что я сказала.
Он подчинился. Ткань прилипла к коже, и, когда она потянула, на пальцах остались алые следы. Рана оказалась глубже, чем она ожидала.
— Боже… — Николетта прижала ладонь к губам, стараясь не разрыдаться. — Ты мог умереть.
— Но не умер, — спокойно ответил Лучиано. Его глаза встретились с её взглядом, и в них не было ни тени страха. — Я слишком упрям для этого.
Она резко обернулась к Маттео:
— Принеси воду! И ткань, что угодно, быстрее!
Тот молча кивнул и исчез за дверью.
Николетта снова вернулась к ране. Сердце колотилось так, что каждое движение давалось с трудом. Она никогда раньше не видела его таким — неукротимый, сильный Лучиано, всегда держащий всё под контролем, теперь сидел перед ней, позволял прикасаться к своей уязвимости.
— Не смотри так, — тихо сказал он.
— Как?
— Будто видишь меня впервые.
Её пальцы дрожали, когда она промокала кровь уголком своего пиджака. Она не заметила, как ткань стала тёмно-алой.