Николетта медленно опустилась на стул. Голова закружилась. Казалось, стены поместья давят на неё, камни древнего Рима дышат ей в лицо, шепчут: это твоя судьба, не отвертишься.
— Ты знал, — выдохнула она. — Всё это время ты знал.
— Подозревал, — поправил Маттео. — Но я не мог быть уверен.
— Почему ты мне не сказал? — её голос сорвался, стал резким, как крик. — Почему, Маттео?
Он не отвел взгляда.
— Потому что это убило бы тебя.
Тишина опустилась, густая, как ночь.
— Ты уже тогда была на грани. Смерть, кровь, страх… Если бы я добавил ещё и это… — он покачал головой. — Ты бы сломалась.
— Ты решил за меня? — Николетта вскочила, её слёзы блеснули в тусклом свете лампы. — Решил, что мне можно знать, а что нет? Что я могу выдержать, а что слишком много для меня?
Маттео хотел было ответить, но Лучиано поднял руку, заставив его замолчать.
— Он не хотел тебе зла, — тихо сказал он. — Правда всё равно нашла тебя.
Николетта обернулась к нему. В его глазах не было обвинения, лишь понимание.
— Аморе, — продолжил Лучиано, — иногда тайна — это оружие. Маттео держал её при себе, потому что ждал момента. И сегодня… он достал этот туз из рукава.
Она закрыла лицо руками. Слёзы текли свободно, но она больше не могла их сдерживать.
— Я не игрушка. Не чей-то козырь.
— Ты не игрушка, — сказал Маттео твёрдо. Он подошёл ближе, положил ладонь на её плечо. — Ты — наследие. Живая линия. Ты — выбор, Николетта.
Она подняла глаза.
— Выбор? Какой еще выбор? Всё уже предрешено!
Маттео молчал. Лучиано с трудом поднялся с кресла и, пошатываясь, подошёл к ней.
— Нет, аморе. — Он коснулся её щеки. — Ты сама сказала: ты выбрала быть Рем. А значит, никакая кровь, никакая судьба не могут лишить тебя этого права.
Николетта дрожала. Ей хотелось верить ему. Но слова Маттео отравляли сердце.
Она вспомнила тот день на вилле: белый свет операционной, собственное тело, преданное болью.
— И всё это время… — прошептала она. — Ты смотрел на меня и молчал.
Маттео отвел взгляд.
— Да. Потому что иногда молчание — это единственная форма защиты.
Она сделала шаг назад, отстраняясь от обоих.
— А я думала… вы моя семья.
Вино в бокале Маттео дрогнуло, отражая свет лампы, будто в нем плескалась не жидкость, а кровь.
— Мы и есть твоя семья, — сказал он. — И именно поэтому я молчал.
Лучиано коснулся ее руки.
— И именно поэтому мы рядом сейчас.
Николетта сжала губы, закрыла глаза. В груди клубился хаос. Правда, обман, любовь, судьба — всё смешалось. Но среди этого бурного моря был один тихий остров: ладонь Лучиано в ее руке.
Она держалась за него, как за спасение.
— Я ошибка… — слова сорвались с её губ, как признание, как приговор самой себе. Николетта едва удерживала всхлип, сжимая пальцы до боли. — Ошибка, случайность, плод чужого безумия. Как… как такое могло произойти? Я думала, она любила твоего отца.
Глаза Лучиано вспыхнули болью, и он шагнул к ней ближе, несмотря на собственное раненое тело. Его ладонь легла на её щёку, горячая, живая.
— Ты не ошибка, аморе, — произнёс он с той уверенностью, которая разрывала все её сомнения. — Ты наша надежда.
Она замерла, не веря услышанному.
— Надежда?.. — горькая усмешка искривила её губы. — Я? Я, чья жизнь рушилась раз за разом, чьё прошлое оказалось ложью?
— Да, — твёрдо ответил Лучиано. — Только ты можешь прекратить эту бессмысленную, многовековую борьбу.
Маттео поднялся, его силуэт выпрямился в полумраке зала. Он смотрел на Николетту взглядом, в котором не было жалости — только уважение.
— Ты наследие ветви Ромула, — сказал он, словно выносил вердикт. — И будущее ветви Рема.
Эти слова ударили в сердце. Николетта покачала головой, будто желая оттолкнуть их.
— Нет… Нет, вы не понимаете. — Она обернулась к окну, где в ночи мерцали далекие огни. — Я не могу быть ничьим наследием. Я слишком… человеческая. Слишком сломанная.
— Именно это и делает тебя сильнее, — тихо сказал Маттео. — Ты знаешь цену боли. Ты знаешь, что значит терять. Поэтому ты никогда не позволишь, чтобы эта война забрала ещё жизни.
Николетта стиснула зубы. Внутри бушевал хаос. Она вспоминала каждую потерю: отца, дом, детство, Нико… И теперь всё это оказалось следствием чужой жадности, чужой крови, чужой судьбы.
— А если я не смогу? — её голос сорвался. — Если я не справлюсь?
— Тогда мы падем вместе с тобой, — спокойно произнёс Лучиано. — Но, аморе, я верю: ты сможешь.