— Я знаю, — ответил он без колебаний, — что у тебя есть сила, которой я никогда не обладал. Сила выбирать. Сила быть одновременно наследием ветви Ромула и будущим ветви Рема.
Она взглянула на него, на этого человека, который был для неё и врагом, и частью собственной судьбы. Сердце её колотилось, но она не отступила.
— И что теперь? — спросила она, поднимая подбородок. — Что ты хочешь от меня?
— Ничего, кроме того, чтобы ты осталась собой, — тихо сказал он. — Чтобы ты взяла свою историю и сделала её своей, а не чужой.
Николетта чувствовала, как слова его пробивают все обороны, но вместе с этим она понимала: её путь ещё только начинается. И даже если сердце её дрожало от страха, от боли прошлого и неизбежной борьбы с Ромулой внутри неё самой, она впервые ощутила, что надежда — это не слабость. Это шанс.
— Тогда… — прошептала она, — я буду слушать.
Гай кивнул, и в его взгляде мелькнула редкая тёплая искра, почти человеческая.
— И помни, — добавил он тихо, — пока есть надежда, жизнь можно менять. Даже старому волку.
Николетта села рядом на холодный камень могилы матери, и впервые за долгое время в её груди не было только страха. Было чувство, что шаг сделан — шаг навстречу собственной истории.
— Я никогда не считал себя человеком, которому позволено вспоминать, — начал Гай, — Для меня память всегда была обузой: слишком много крови, слишком много теней, слишком много голосов, что тянулись из прошлого. Но были редкие ночи, когда сквозь гул войны и тяжесть решений пробивался иной звук — тихий смех, звонкий и чистый, будто колокольчик на ветру. Тогда я позволял себе роскошь — закрыть глаза и шагнуть в свои воспоминания, вспомнить ее. Твою мать.
Глава 100
— Ты хочешь правды, Николетта? — голос Гая прозвучал глухо, почти как хрип. — Тогда слушай. Но помни: правда — не свет. Она рвёт, жжёт и убивает. Он опустил взгляд на могильную плиту, провёл пальцами по имени Amalia Bellucci Della Scala. И его глаза словно утонули в другом времени.
“Мне было двадцать пять. У меня уже была жена, сын, всё, что положено мужчине моего положения. Но в тот день я увидел её.
Ей было всего семнадцать. Она стояла в саду старого палаццо, и ветер играл её длинными светлыми волосами. Белое платье светилось в закатных лучах.
— Vis et Fides... — сказала она тихо, словно себе. — Сила и верность. Таков девиз рода Делла Скала.
Я помню, как подошёл ближе и спросил:
— А где же место свободе, синьорина?
Она повернулась ко мне. В её зелёных глазах не было ни страха, ни трепета, только удивительная твёрдость.
— Свобода без верности — всего лишь прихоть, — ответила она. — А сила без чести — зверьё.
И тогда я понял: я погиб.
Я искал встреч с ней. Придумывал предлоги, будто случайные прогулки. Она слушала меня молча, иногда улыбалась — и эта улыбка стоила всех побед.
Но однажды я увидел её рядом с другим.
Алессандро Рем. Мой враг. Мой соперник. Мой кошмар.
Он держал её за руку. Она смотрела на него так, как никогда не смотрела на меня.
— Амалия, — сказал я ей в ту ночь, зажав в переулке, — ты не понимаешь, что творишь. Ты играешь с огнём.
Она вскинула подбородок:
— Моё сердце — не трофей в вашей войне, синьор Ромула. Я выбираю сама.
Эти слова были кинжалом. Она выбрала его. Не меня.
Я сошёл с ума. Я унизил её — заставил согласиться на брак с сыном моего ликтора Белуччи.
— Лучше смерть, — сказала она мне.
Я рассмеялся тогда, думая, что это юношеский вызов. Но она сделала хуже. Она решила избавиться от гена, отдать себя первому встречному. И этот встречный оказался Рем.
Когда я узнал, что она была с ним, я едва не разорвал всех своих стражей. Белуччи отказался от брака. И Амалия исчезла.
Я бродил по ночам, выл в темноту. Её не было рядом, но она жила в каждом вдохе.
Пять лет спустя. Я почти убедил себя, что она погибла. Но однажды я увидел её снова.
Она вошла в зал Совета — взрослая, красивая, величественная. Рядом с ней — Белуччи. Её муж.
Я замер. Она бросила на меня быстрый взгляд — и отвернулась, словно я был пустотой.
— Амалия, — прошептал я ей позже, настигнув в коридоре.
Она остановилась, но не повернулась.
— Вы должны забыть меня, Гай.
— Я не могу.
— Значит, вы слабее, чем я думала.
Я не сдержался. Это был мой позор. Я вломился в её дом, когда Белуччи отсутствовал, и взял её силой.
Она билась, царапала, проклинала. А я, как одержимый, слышал только её дыхание.