Несколько воинов замерли. Их клинки застыли в воздухе.
— Я — ваша кровь! — Николетта подняла кулон, и камень блеснул в огне факелов. — Я — представительница двух ветвей, и если во мне живут оба рода — значит, они могут жить и в вас!
— Смешение! — выкрикнул кто-то. — Грех!
— Нет, — её голос дрогнул, но не сломался. — Это спасение.
Она шагнула к центру, прямо в кровь и осколки вина.
— Если вы хотите убить друг друга — убейте меня первой. Я — символ вашего союза и вашей вражды. Моя смерть станет вашим последним гвоздём в гроб Рима.
Тишина повисла на миг, но затем кто-то снова закричал:
— Она хочет власти!
— Ведьма! — снова полетел нож.
На этот раз Лучано не успел. Лезвие рассекло воздух, и только Лучиано, бросившись вперёд, поймал удар на руку. Кровь хлынула, но он не выронил кинжал.
— Никто не тронет её, пока я жив, — прохрипел он.
Схватка вспыхнула с новой силой. Николетта почувствовала, как стены зала становятся тесными, словно сам Рим дышит тяжело и рвётся изнутри.
Она видела: это не спор домов. Это древняя рана, которую она пыталась исцелить словами, но кровь требовала жертв.
И всё же в её сердце не угасал огонь.
“Я должна выстоять. Даже если весь мир обернется против меня.”
Она подняла голову, посмотрела прямо в глаза тем, кто готов был её убить.
— Я не отступлю. Рим будет единым. Даже если для этого придётся пройти через вашу кровь.
Слова ударили сильнее, чем сталь. Некоторые замерли. Другие, наоборот, бросились с яростью.
И в этот миг стало ясно: Совет больше не был местом для речи. Он стал полем битвы, где решалась судьба города.
Когда вбежали личные стражи Ромула, чтобы разнять сражающихся, мрамор уже был залит алым. Николетта стояла в центре, одежда её была в брызгах чужой крови, но глаза горели, как пламя.
Она знала: её слова услышали. Не все приняли, многие отвергли. Но семя было посеяно.
А там, где кровь впитывается в землю, всегда прорастает что-то новое — надежда или новая вражда.
И Николетта чувствовала: эта ночь станет поворотом. Теперь никто не сможет отвернуться от её правды.
Гул битвы ещё не стих, когда тяжелые двери Совета с грохотом распахнулись. В зал шагнул Гай Ромула. Его силуэт в плаще возвышался над всеми, глаза сверкали, как у зверя, а за ним — связанный, но живой, израненный Маркус.
— Довольно! — его голос разнесся по залу, словно удар грома. — Я приказываю остановиться!
Схватка оборвалась, будто всех пронзила молния. Воины замерли, кинжалы застыли над чужими горлами. Даже факелы дрогнули от силы его присутствия.
Гай шагнул вперед и указал на Николетту.
— Я признаю Николетту Белуччи своей дочерью. Преклоните колени перед ней.
Слова упали, как камень в бездну. В зале поднялся гул: одни выкрикивали в изумлении, другие — в ярости.
— Ложь! — закричал ликтор из дома Ромула. — Потомки Марса не преклонят колени перед женщиной!
Крики подхватили. Зал содрогнулся от ярости и страха. Николетта стояла посреди, кровь на её одежде сияла в отблесках факелов, но она не дрогнула.
И вдруг, раздался новый голос — слабый, но полный огня.
— Она не просто женщина.
Все обернулись.
Маркус, истерзанный, с кровью на лице, но живой, поднялся на ноги. Его держали два стража, но он выпрямился, будто сам Марс вложил в него силу.
— Она не женщина, — повторил он громче. — Она — дочь Дианы. Она богиня.
Тишина накрыла зал. Слова Маркуса прозвучали, как пророчество.
Глаза Николетты встретились с его. В них было и отчаяние, и вера.
Среди толпы кто-то упал на колени. Другие закричали в ярости. Но в их сердцах поселилось сомнение: возможно ли, что судьба Рима действительно связана с этой девушкой?
Гай Ромула усмехнулся, глядя на реакцию толпы, и шагнул ближе.
— Вот и знайте: моя кровь течёт в её жилах. Но если она — дочь Дианы, то её сила — выше нашей. Вы можете проклинать её, вы можете боготворить, но отныне Рим будет почитать её имя.
Глава 104
В зале Совета, где под сводами мраморного купола гулко отражался каждый шаг, пахло воском и железом. Факелы на стенах бросали неровные отблески на колонны, и лица ликторов казались вылепленными из камня. Николетта шла вперёд, чувствуя на себе десятки взглядов — одних полных почтительного страха, других, наоборот, жадных и жестоких.
Лучано шагал рядом, его ладонь почти касалась её руки, но он не осмеливался держать её открыто перед всеми. Маркус же держался чуть позади, словно тень — и каждый раз, когда Николетта ощущала его присутствие, её сердце сжималось. Он был ей дорог, как брат, как соратник, и всё же в его взгляде горел фанатичный огонь, который пугал её больше, чем ненависть врагов.