Старейшина Совета поднялся, опираясь на жезл. Его голос, сухой, как хруст старой бумаги, разнёсся по залу:
— Потомки Ромула и Рема не могут склониться перед женщиной. Ты говоришь, что твоя кровь — кровь обоих родов. Докажи.
Мраморный зал загудел. Несколько ликторов, особенно из дома Ромула, зашептались громче, и слова «ересь» и «обман» полетели в воздух, будто стрелы.
Николетта стояла неподвижно, но внутри её всё сжималось. Она вспомнила слова матери — «Не повторяй мою историю». Но как избежать этого, если история снова настигала её?
Лучано шагнул вперёд. Его голос был твёрд, будто удар меча о камень:
— Довольно. Николетта уже доказала своё право. Она спасла этот город больше раз, чем кто-либо из вас. Её кровь — это кровь воина, а не жрицы.
Но толпа зашумела громче. И тогда Маркус выступил. Его глаза сверкали.
— Нет. Слова не изменят сердца. Они верят только крови. — Он обернулся к Николетте, и в его голосе не было сомнения, только вера: — Ты должна показать им. Только так безумие тысячелетий закончится.
Лучано резко повернулся к нему, в его лице проступила угроза.
— Ты хочешь, чтобы она умерла?
— Я хочу, чтобы она жила, — отчеканил Маркус. — Но если она богиня — её кровь не станет концом, а станет началом.
Снова поднялся ропот. Одни кивали, другие плевали в пол. Николетта ощущала, как нарастающее напряжение превращает зал в кипящий котёл, готовый взорваться.
— Нет! — Лучано ударил кулаком по мраморному столу. — Я не позволю вам делать из неё жертву.
— А ты кто такой, чтобы запрещать? — раздался голос из толпы. — Она не твоя собственность. Если она наша надежда, пусть докажет это.
Гул усилился. Николетта понимала: ещё немного — и кровь прольётся здесь, прямо на Совете. Но не её кровь, а кровь Рима, снова, снова, снова…
Она глубоко вдохнула. Её голос прозвучал неожиданно чисто, словно не из горла, а из самого сердца:
— Хватит.
Все стихли. Даже факелы будто замерли, их огонь перестал трепетать.
— Ничего нельзя обрести, не потеряв, — продолжала она, глядя на толпу. — Даже чтобы попасть в рай, в начале нужно умереть. Я согласна.
— Нет! — Лучано сорвался с места. Его глаза полыхали болью. — Ты не понимаешь, чем рискуешь. Они не хотят доказательства — они хотят твоей смерти!
Она посмотрела на него — так, что он замолчал. В её взгляде не было страха, только решимость.
— Если я не сделаю этого, Рим погибнет. Если сделаю — у него есть шанс. Разве ты не учил меня выбирать себя?
Эти слова ударили по нему сильнее, чем любой клинок. Лучано опустил голову, пальцы его дрогнули.
Маркус же сделал шаг ближе, его голос дрожал от восторга:
— Вот. Это и есть знак. Ты готова пожертвовать собой. Ты — дочь Дианы.
Николетта ощутила, как у неё подкашиваются колени. Она никогда не чувствовала себя менее похожей на богиню, чем сейчас — стоя перед толпой людей, жаждущих её крови. Но, возможно, именно это и делало её богиней.
Старейшина ударил жезлом о мрамор.
— Решено. На рассвете кровь будет принесена на алтарь. Пусть боги рассудят.
Зал взорвался криками: одни выкрикивали её имя, другие требовали её смерти. Николетта стояла неподвижно, словно камень. Внутри же бушевал океан — страх, боль, надежда.
Лучано схватил её за руку и почти силой вывел из зала. Двери захлопнулись за ними, отрезав крики Совета.
— Ты сошла с ума, — прошипел он. — Я не позволю этому случиться.
Она вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза.
— Это не тебе решать, Лучиано. Это мой выбор.
Он хотел возразить, но в его взгляде мелькнуло то, что предательски выдало его — страх потерять её. Не политический союз, не символ, а женщину.
— Николетта, — его голос дрогнул. — Если ты умрёшь, у меня не останется ничего.
Она улыбнулась — печально, почти нежно.
— У тебя останется Рим. И ради этого я готова.
Маркус подошёл к ним. В его лице сияла вера, которая казалась светлее факелов.
— Ты спасёшь нас. Я клянусь, боги уже сделали свой выбор.
Николетта закрыла глаза и на мгновение прислушалась к себе. В темноте раздался голос матери — тихий, едва слышный, но такой близкий:
«Ты не ошибка. Ты — надежда».
Когда она открыла глаза, на её лице не было ни тени сомнения.
— Пусть будет так. На рассвете.
И в тот момент Николетта поняла: её кровь действительно станет ключом. Но к чему — к спасению или к новой войне, знали только боги.