Палатинский холм молчал. Даже ветер, обычно гулявший меж руин и храмовых колонн, затих, будто сам город задержал дыхание. Над древними камнями стояла ночь, но её тьма была полна предчувствий. Луна — полная, сияющая, будто специально взошедшая ради этого часа — серебрила мрамор священного храма, где собрался Совет.
Огромные двери были раскрыты настежь. Внутри, под сводами, украшенными барельефами о волчице и братьях-основателях, уже горели сотни факелов. Их огонь отбрасывал пляшущие тени на лица ликторов, воинов, старейшин и простых потомков — всех, кто осмелился явиться. Атмосфера была накалённой, как перед боем. Каждый понимал: этой ночью решится не только судьба Николетты, но и судьба Рима.
Она вышла из глубины храма, сопровождаемая двумя жрицами. На ней были белые одежды — простые, но величественные: тонкая льняная туника, перехваченная серебряным поясом, и покрывало, ниспадавшее на плечи. В свете факелов ткань светилась почти призрачно, и Николетта казалась уже не женщиной из плоти, а тенью, сошедшей с древнего барельефа.
Лучиано стоял у колонны, его глаза неотрывно следили за каждым её шагом. В них был страх и отчаянная любовь. Он хотел броситься вперёд, сорвать с неё этот белый саван-жреческий наряд и увести далеко отсюда. Но его останавливало что-то большее, чем страх Совета: знание, что она уже сделала свой выбор.
Маттео был рядом, жёсткий, мрачный. Он не пытался остановить происходящее — в отличие от Лучиано, в его глазах читалась горечь, но и холодная вера в необходимость жертвы. Маркус же, был чуть позади, сиял почти фанатичным восторгом, словно видел перед собой явление богини.
Глава 105
Николетта остановилась у жертвенного камня. Сердце её билось часто, но руки не дрожали. Она сняла покрывало, и её волосы — густые,сетлые, с отливом солнца в свете огня — упали на плечи. Она положила ладонь на холодный мрамор.
— Пусть боги рассудят, — её голос прозвучал звонко, но спокойно.
Жрец протянул ей кинжал. Лезвие было коротким, с древними рунами, потускневшее от времени, но острое, словно только выкованное. Николетта сжала рукоять.
И на миг перед ее глазами пронеслось всё: улыбка матери, клятвы Лучиано, взгляд Маттео, голос Гая Ромула. Вся её жизнь, как будто готовая оборваться.
Она разрезала ладонь.
Капля крови упала на камень.
Зал ахнул. Капля потянула за собой другую, и третью. Красная струйка стекала по алтарю, и в тишине было слышно, как она капает.
Шепот прокатился среди собравшихся. Одни видели в этом начало чуда, другие — доказательство смертности.
Но вдруг…
Воздух задрожал. Факелы вспыхнули ярче, затем погасли разом, будто невидимая рука задушила пламя. Храм погрузился в темноту. Только луна, прорвавшаяся сквозь разломы свода, залила алтарь серебром.
Из тени возникло движение. Шорох, тяжёлое дыхание. Толпа отшатнулась. И тогда, на глазах у всех, прямо из сияния луны выступила она.
Величественная, огромная, с шерстью, переливавшейся от серебра к чёрному, волчица. Её глаза сияли золотом и холодом вечности. Она ступала медленно, но каждая её лапа звучала, как удар сердца Рима.
Никто не смел дышать. Даже самые упрямые ликторы, потомки Марса, склонили головы, чувствуя неведомый ужас и благоговение.
Голос волчицы прозвучал сразу везде: и в ушах, и в сердце, и в стенах храма. Это не был рык зверя, это была речь — глубокая, древняя, несущая вес тысячелетий.
— Три тысячи лет назад я спасла младенцев. — Волчица обвела зал своим взглядом, и каждый ощутил, будто её золотые глаза смотрят прямо в душу. — Я дала жизнь Рому и Рему, чтобы они основали город, которому предстояло стать сердцем мира.
Она остановилась перед Николеттой, и её дыхание обожгло кожу девушки.
— Сегодня я спасаю Рим. — Голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Ты — их кровь, ты — их продолжение. Но их безумие должно быть остановлено.
С этими словами волчица склонила голову — не перед Советом, не перед толпой, а перед Николеттой.
Зал ахнул. Кто-то упал на колени, кто-то заплакал. Всё, что казалось невозможным, свершилось: символ основания города сам признал её наследницей.
Николетта стояла, глядя в золотые глаза духа, и ощущала, как кровь на её ладони перестала капать, а рана затягивается прямо на глазах.
В этот момент в зал вошёл Гай Ромула. Его шаги гремели, как удары барабана. Взгляд его был полон ярости, но и страха.
Его голос заглушил молчание. Не тишину — а молчание, полное ужаса и величия. Никто не поддержал его. Даже его собственные сторонники стояли, опустив головы.