— Она не женщина. Она — дочь Дианы. Она — богиня. Но она и моя дочь. Она — Ромула.
Волчица снова подняла голову и рыкнула. Это был не гнев, а утверждение. И от этого рыка стены задрожали, а в сердцах людей родилась вера.
Гай Ромула отступил на шаг. Потом ещё. Никогда прежде он не выглядел таким маленьким. Его сила, его власть — всё растворялось перед лицом древней воли.
Николетта подняла руку, и её голос разнёсся по залу:
— Сегодня мы ставим конец крови на крови. Сегодня мы начинаем новый Рим. Рим, в котором кровь Ромула и Рема больше не враги, это приказ матери вскормившей вас.
Тишина после слов волчицы стояла такая густая, что можно было услышать, как в пыли падает пепел с факела. Николетта, всё ещё стоящая у жертвенного камня, чувствовала, как её собственная кровь стынет на холодном мраморе. И вдруг — впервые за все эти дни борьбы — она ощутила не слабость, не страх, а силу. Ту, что шла не от людей и не от власти, а от самой земли Рима, от его древней крови, смешанной в её жилах.
Волчица подняла взгляд — глаза её светились серебром луны, будто отражали в себе ночное небо. Она произнесла громче, чтобы услышали все:
— Ты — плоть от плоти богини. Ты — дыхание Дианы и наследие моих спасённых детей. С тобой Рим обретает цельность. Но только если ты отвергнешь безумие крови и примешь разум единства.
Толпа снова зашепталась. Одни пали на колени, другие — напротив, сжимали кулаки, не желая склоняться. Лучиано шагнул вперёд, его глаза были полны огня.
— Николетта не одна, — сказал он. — Если вы тронете её — прольёте мою кровь. Я клянусь, что дом Рема не поднимет оружия против своей госпожи.
— Госпожи? — презрительно выкрикнул кто-то из рода Марса. — Женщина не может править нами!
Но прежде чем крики разгорелись в новое противостояние, заговорил Маркус. Его голос разнёсся, словно удары колокола:
— Она — не женщина. Она — дочь Дианы. Её кровь доказала это. Вы жаждали знака — и вот он. Не от людей, а от самой богини и от той, кто вскормила основателей.
Слова Маркуса разрезали зал, как меч. Даже самые яростные противники не решались теперь возразить, и лишь Гай Ромула, бледный, но всё ещё гордый, шагнул вперёд.
— Это не иллюзия, — попытался он бросить, но голос его дрогнул. — Мы должны…
Он не успел закончить. Волчица повернула голову и посмотрела прямо на него. Взгляд её был таким, что Гай пошатнулся, будто на него обрушилась тяжесть всей истории, всех поколений. Она произнесла одно-единственное слово:
— Довольно.
И это было не просто слово, а приговор. Ромул, потомок великого рода, вдруг ощутил, что перед ним — не дух, не видение, а сама первооснова их мира. Его губы задрожали, и он, сжав кулаки, отступил.
— Пусть будет так… — прошептал он, и впервые в его голосе звучало не презрение, а признание поражения.
Николетта посмотрела на толпу. На тех, кто вчера был готов растерзать друг друга, а сегодня замер в молчании. Её сердце билось быстро, но слова сами ложились на язык:
— Сегодня Рим рождён заново. Не дом Рема, не дом Ромула, не кровь Марса и даже не тень богов. А единый город, который принадлежит всем нам. Если я — кровь богини, то знайте: я не требую коленопреклонения. Я требую верности Риму.
Её голос, чистый и твёрдый, заполнил храм. Даже стены, казалось, откликнулись эхом.
Толпа взревела — сначала несмело, потом всё громче: «Рим! Рим! Рим!»
И в этом едином крике растворились вражда и сомнения.
Волчица подняла голову к луне, и её силуэт начал таять, словно утренний туман. Но прежде чем исчезнуть, она коснулась носом ладони Николетты.
— Я спасла младенцев, — её голос прозвучал как шёпот ветра, — а ты спасла город. Береги его, дитя.
И с этими словами она исчезла.
Николетта опустилась на колени — не от слабости, а чтобы коснуться камня, ещё влажного от её крови. Лучиано подбежал, поддержал её.
— Ты сделала невозможное, — прошептал он, глядя в её глаза. — Сегодня родился новый Рим.
Она улыбнулась, сквозь усталость и боль.
— Нет, Лучиано. Сегодня умер старый.
За окнами храма уже светлело. Над Палатином поднимался рассвет, и вместе с ним — новая эпоха.
Позднее, когда храм опустел, а на алтаре ещё сиял след луны, Николетта осталась одна.
— Ты справилась, дитя, — услышала она голос матери. — Но помни: власть — это не дар. Это испытание.
Николетта стояла с закрытыми глазами. Она знала: теперь её жизнь принадлежала не только ей. Она стала символом, но и живым человеком, и только от неё зависело, как использовать это чудо.