— Не говори так, — прошептал он. — Ты поступила правильно. Тогда. Я бы не простил себе, если бы... если бы лишил тебя выбора.
Он сделал шаг ближе.
— Но теперь ты здесь. Ты вернулась. И теперь у тебя есть выбор снова.
Они молча опустились на старинную каменную скамью во внутреннем дворике Палаццо Венеция. Вечер тихо стекал по стенам, в окна пробивался теплый свет фонарей, а над головой шелестела листва апельсинового дерева. Казалось, весь Рим затаился, чтобы не мешать этим двоим.
Они говорили долго. Без имён. Без титулов. Без прошлого.
О книгах. О любимой музыке. О детских страхах. О местах, где можно спрятаться от мира. О том, как иногда хочется исчезнуть. И как важно, чтобы кто-то всё же нашёл.
Она рассказывала, как сидела в закрытой школе и каждую ночь смотрела на звезды — пытаясь представлять, где он, что делает.
Он делился, как каждое утро просыпался с мыслью: а вдруг сегодня он её найдет?
Они смеялись, когда говорили про глупые привычки.
Замолкали, когда разговор касался боли.
Иногда просто смотрели друг на друга — и этого было достаточно.
В какой-то момент он сказал:
— Никогда не думал, что можно так разговаривать с кем-то, чьего имени даже не знаешь.
Она мягко улыбнулась:
— Имя ничего не значит, если ты чувствуешь душу.
Время перестало существовать. Только они двое. Этот вечер. И город, ставший фоном для чего-то, что снова начиналось — как будто не было этих двух лет, страха, расстояния и кланов.
Она говорила тихо, почти шепотом, словно боялась спугнуть то хрупкое волшебство, что повисло между ними.
— Я люблю Рим… Не так, как туристы, которые ищут Колизей и кидают монетки в Треви. Я люблю его трещины, подземные ходы, его шрамы и запах вечерних улочек. Здесь каждый камень что-то помнит. Даже воздух… он несёт эхо голосов, давно ушедших.
Он слушал, не перебивая, зачарованно глядя, как её глаза светятся, когда она говорит. Её голос — тёплый, глубокий — звучит, как молитва, обращенная к городу.
— Я часто думаю, — продолжала она, — что Рим как человек. Старый, уставший, но всё ещё красивый. Полный секретов. Иногда жестокий. Но если ты умеешь слушать… он откроется. И примет.
Она провела пальцами по своей кофте — всё ещё его — и чуть улыбнулась.
— Даже здесь я чувствую себя частью чего-то большего. Не просто девушкой, не просто волчицей или наследницей. А чем-то… настоящим.
Он не сводил с неё взгляда. Ему вдруг стало тесно в собственном теле от желания прикоснуться — не к коже, а к той части её, что принадлежала Риму, звёздам и древним тайнам.
— Может быть, — сказал он после паузы, — ты и есть сердце этого города. Его душа, которая умеет чувствовать. Которая помнит.
Она посмотрела на него и впервые за вечер не скрылась за полуулыбкой. Просто встретила взгляд — прямо, глубоко.
И в эту секунду он понял: она не просто его истинная.
Она — его вечность.
Она посмотрела ввысь — на тёмное, бархатное небо над Палаццо ди Венеция, и её голос задрожал от чувств:
— Я скучала. Каждый день. Не по людям — по звукам, по запахам. По тому, как в Риме пахнет пыль после дождя, как звучат шаги в переулках Трастевере ночью. Там, где я была, всё было… правильным. Безопасным. Но ни одно утро не пахло, как римское утро. И ни один вечер не обнимал так, как римский вечер. Только здесь я чувствую себя… собой. Целой.
Она сделала паузу, и взгляд её стал прозрачным, будто заглянула в прошлое.
— Я помню, как мне снился этот город. Как будто он звал меня.
Я открывала глаза ночью, и чувствовала, что здесь — дышит кто-то родной. Как будто Рим не отпустил меня. Как будто ждал.
Она посмотрела на него, впервые позволив чувствам выйти наружу.
— Я ждал, я скучал по тебе, Луччи, я тоже люблю этот Вечный город, но он мне казался таким пустым без тебя.
Она улыбнулась.
— И я скучала… по тебе. Хотя не знала даже, как тебя зовут. Иногда я думала, что придумала тебя. Что ты просто сон. Но запах твоей кофты... — она сжала ткань, — он не давал забыть. Он был моим якорем.
Между ними повисла тишина — не гнетущая, а полная. Наполненная смыслом, воспоминаниями, болью и надеждой.
Он тихо протянул руку, не касаясь — просто предложил.
Она вложила свою ладонь в его, и всё внутри неё затихло.
Она дома.
Он смотрел на неё с такой тоской, будто все эти два года держался только за мысль о ее взгляде. А теперь — она рядом. Тепло её кожи, дыхание — настоящее.
— Я не должен… — прошептал он, но пальцы уже легли на её щеку.
И прежде чем она успела ответить, он склонился ближе. И поцеловал. Нежно. Почти робко. Но в этом поцелуе было столько силы, столько сдержанной жажды, что её сердце дрогнуло и растаяло.
Она не отстранилась. Наоборот — потянулась к нему, словно всё это время сама жила, удерживая этот момент в груди.