Дверь распахнулась почти без стука.
— Где ты была? — его голос был ледяным. Без приветствия. Без теплоты.
Николетта медленно обернулась. Она была в простом платье, волосы распущены, лицо, как холодная маска спокойствия.
— Я уже отвечала, — спокойно сказала она. — У моря. Без охраны. Одна. Ошибка. Я перегрелась, уснула. Очнулась — сразу вернулась домой, — повторила она заученную фразу
Он подошел ближе, глаза были, как сталь.
— Тебя искали все. Я искал. И ты просто… “уснула”? — он склонился ближе, вглядываясь в неё. — И ты правда думаешь, что я в это поверю?
Её сердце гулко стучало, но она не позволила себе дрогнуть. Она была Белуччи.
И если сейчас даст трещину, то Маркус её раздавит.
— Я не обязана перед тобой отчитываться за каждый вдох, — ответила она тихо, но с холодной твердостью. — Мы ещё не женаты.
Он резко выдохнул, как зверь, у которого отняли добычу.
— Но будешь. Скоро. И тогда всё изменится.
Маркус прищурился.
— Николетта, — в его голосе была угроза, завуалированная в ласку. — Если ты что-то скрываешь, если кто-то посмел коснуться того, что принадлежит мне, я вырву ему сердце. Поняла?
“Да, он прикасался ко мне. И я хотела, чтобы он прикасался. Не как ты — из чувства собственности. А как к женщине, которую выбирают снова и снова…”— думала она.
Но перед ним молчала. Просто кивнула, будто соглашаясь.
Маркус ещё мгновение смотрел на неё, потом резко развернулся и вышел, оставив за собой запах злости и опасности.
Когда за ним захлопнулась дверь, Николетта наконец позволила себе сжать кулаки. Сама. Свободно. Без свидетелей. Потом она шепнула едва слышно:
— Он уже коснулся. А я ему разрешила добровольно.
Николетта спустилась в холл, собираясь выйти в сад — ей нужно было глотнуть воздуха. Но шаги замерли, когда она услышала знакомые голоса из кабинета отца.
— Ты уверен, что она просто уснула в машине? — голос Маркуса был напряжен, словно натянутый трос.
— Я проверил. Камеры у трассы её зафиксировали, — ответил Нико. — Но не всё так просто. Один отрезок записи — пропал.
Николетта замерла за углом, сердце бешено колотилось. Она прислонилась к стене, не дыша.
— Пропал? — Маркус зарычал. — Кто мог это сделать?
— Кто-то, кто умеет чисто работать. Не обычный прохожий. Не похититель ради выкупа. Это было… целенаправленно. Слишком аккуратно.
Маркус ударил кулаком по чему-то тяжелому, раздался глухой стук.
— Она что-то скрывает. — Его голос стал тише, опаснее. — И я узнаю что. Она слишком спокойна. Слишком… чиста, как будто играет роль.
— Николетта — не глупая. Если молчит, значит, у неё есть причина, — тихо сказал Нико.
— Но мы оба знаем, что, если это дело рук Рема… — он запнулся. — …то я лично сожгу всё у этих ублюдков, — процедил Маркус. — Я не позволю, чтобы моя будущая жена стала игрушкой в руках дикого зверя.
Жена? Игрушкой? — Николетта сжала зубы, пальцы дрожали.
— Не спеши с выводами, — осторожно сказал Нико. — Она вернулась. Жива. Без следов насилия. Возможно, она действительно просто сбежала от всех. Психологически — это давит. Свадьба, ты, отец…
— Я дам ей немного времени. Пусть думает, что всё в порядке. Но если правда всплывет — я сделаю всё, чтобы Белуччи не выглядели дураками. И ты, братец, поможешь мне.
— Я тебя понял, — холодно сказал Нико.
Раздался щелчок, будто кто-то наливал виски.
Николетта отпрянула, едва не выронив дыхание.
“Они следят. Они ждут, когда я оступлюсь. А я уже оступилась — сердцем.”— проскользнуло в сознании.
Наступило утро следующего дня.
Свет пробивался сквозь тяжелые шторы. Николетта лежала в постели, глядя в потолок. Сон был беспокойным — рваные образы, голос Рема, его глаза в полумраке… и Маркус, всё ближе, всё яростнее.
Телефон завибрировал на тумбочке.
Сообщение.
От него.
«Ты выбрала. Я уважаю это. Но я здесь для тебя. Не как враг. А как тот, кто однажды спасет тебя от самой себя.»
Сердце застучало глухо, больно. Пальцы сжали телефон, как будто от этого зависела её устойчивость.
Следом пришло ещё одно сообщение:
«Я не прошу ответов.
Но если однажды тебе станет слишком тесно в их мире — знай, моя дверь открыта для тебя.»
Губы Николетты дрогнули. В груди разливалось что-то невыносимо тёплое и горькое одновременно — смесь облегчения и боли. Он не держал её. Он не давил. Он просто ждал.
И именно это делало выбор почти невозможным.
Она прижала телефон к груди и зажмурилась, чтобы не расплакаться. В голове гремели слова Маркуса, холодный контроль Нико, и… голос отца, которого она больше не узнавала. А за всем этим — единственная искра настоящего: голос Рема.