Маркус вошел в дом, как всегда — уверенно, властно. Его взгляд сразу отыскал её среди гор каталогов и тюлей.
— Джулия, — бросил он, даже не удостоив её улыбкой, — оставь нас.
Та закатила глаза, но подчинилась, лишь слегка коснувшись плеча Маркуса, как бы напоминая о себе. Когда дверь за ней закрылась, наступила напряженная тишина.
— Мы должны поговорить, Николетта, — сказал он, подходя ближе. — Без лишних ушей. Без притворства.
Она выпрямилась, чувствуя, как спина сама становится ровной, как ее учили с детства — благородство в осанке, даже если в душе шторм.
— О чём именно? О свадьбе, которую организует твоя любовница?
Маркус склонил голову, прищурившись. Его голос остался спокойным, но в нём скользнула сталь.
— Джулия просто удобство, близость. Не более. Я не обязан объяснять тебе, с кем спал до помолвки.
— До? — усмехнулась Николетта, холодно. — Ты уверен, что это “до” уже в прошлом?
Он подошёл ближе, совсем близко — между ними оставалось лишь несколько сантиметров.
— Я не обещал тебе любви, Николетта. Только союз. Династическое спокойствие.
Он замолчал, и в его взгляде промелькнула тень чего-то странного — сожаления, может быть? — Но я уважаю тебя, больше, чем ты думаешь.
Она посмотрела на него прямо в его тёмные глаза, в которых не было ни одного проблеска тепла. Ни искры, похожей на ту, что жила в глазах Рема.
— Уважение — это не повод идти к алтарю, — прошептала она. — И уж точно не причина жить всю жизнь в тени другой женщины.
— Ты — не тень, — произнес он глухо. — Ты — Белуччи. И ты станешь моей женой.
Он положил ладонь ей на талию. Холодную, формальную, как печать на документе. — Так было решено.
В этот момент Николетта поняла, что слова «выбора» в этом доме не существует. Только приговор. И всё, что у неё осталось — это голос внутри, тихий, упрямый и зовущий: “Если бы ты выбрала себя…”
— Тогда скажи мне, Маркус, — голос Николетты дрожал не от страха, а от усталости, от бьющегося внутри противоречия. — Зачем тебе всё это? Почему решил поговорить со мной?
Он молчал какое-то мгновение. Смотрел на нее — в упор, тяжело, так, будто пытался прочесть внутри. Затем тихо, почти по-человечески, сказал.
— Потому что я пообещал, что сделаю тебя счастливой.
Эти слова ударили сильнее, чем если бы он признался в циничной сделке или политических планах. Обещание отцу. Обещание, данное не ради любви, а ради долга. Почти так же, как и её молчание о Реме.
— Но ты не можешь, — прошептала она. — Ты не можешь сделать меня счастливой, потому что ты не любишь меня. И я не люблю тебя.
Маркус сжал челюсти, но сдержал резкость. Он привык получать желаемое. Даже если это «желаемое» не сопротивлялось, а рассыпалось в пепел на его глазах.
— Любовь — это каприз, Николетта. А брак — структура. Мы оба дети Клана, не наивные подростки. Счастье — дело привычки.
— Это ложь, — она отступила на шаг. — Всё это — ложь, которой нас кормят с рождения. Я не хочу учиться быть счастливой. Я просто хочу быть собой.
Он подошёл ближе, медленно, словно лев, окруживший добычу, но в глазах его не было ярости — только неотвратимость.
— Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — Ты принадлежишь этому миру. Ты родилась в нём. Уйти — значит бросить не только меня, но и Нико. Ты не вынесешь чувства вины.
Она сглотнула. Он говорил правду. Эту ловушку ей построили с рождения, обернув заботой, долгом, фамилией. Но всё равно — внутри неё что-то уже выло. Рвало на части.
— Сегодня я решила, что откажусь от свадьбы с тобой, — спокойно сказала она.
Тишина повисла между ними, как обрыв перед падением.
Маркус сжал кулаки, но лицо его оставалось безмятежным, как у хищника, изучающего слабость жертвы.
— Попробуй, — тихо ответил он. — И ты увидишь, сколько людей пострадают. В первую очередь — твой отец.
Он вышел, оставив за собой шлейф власти и холода, от которого в комнате стало трудно дышать. А в сердце Николетты уже начался шторм.
Николетта стояла у окна, едва касаясь холодного стекла кончиками пальцев. Сердце билось глухо, с каким-то глухим отголоском — как будто в груди больше не осталось места для света. Всё внутри словно покрылось инеем: растоптанное достоинство, сдержанная ярость, щемящая пустота.
Она не плакала. Даже слёзы отвернулись от неё, как последняя форма слабости, которую она больше не могла себе позволить.
Словно чужая, она вспоминала сегодняшний день: слова Джулии, полные яда и притворной учтивости; голос Маркуса, холодный, как клинок, которым режут не тело, а волю. Он говорил о долге. О структуре. О мире, где чувства — роскошь, а любовь — слабость.