— Он жив? — выдохнула она, и в этот момент Нико замер. Его челюсть дрогнула.
— Он жив. Пока. Но какой ценой? — он подошел ближе, почти впритык. — Ты хоть понимаешь, кого ты защищаешь? Это животное! Безжалостный убийца, который устроил нам бойню прямо в переулках Рима.
Слёзы катились по её щекам. Губы дрожали, но она не отступала.
— А вы что ожидали?! Что он встанет на колени и даст себя убить?
— Ты встала не на ту сторону! — выплюнул Нико. — Я всё ради тебя делал! Всё! А ты — ради кого?! Ради убийцы? Ради Рема ты предала свою семью!
— Я не предавала семью, — прошептала она, — но и не предам любовь.
Нико замолчал. Его дыхание сбилось. Он будто боролся сам с собой. В его глазах мелькнула боль — не ярость, а отчаяние.
— Он сожрёт тебя. Разорвёт. Таким, как он, нельзя доверять, Николетта.
Она вскинула подбородок.
— Возможно. Но вы с Маркусом уже разорвали меня на части. Остальное — только пепел.
Он сжал кулаки. Повернулся, чтоб уйти оставив за собой алые следы на мраморе, но резко остановился в проеме двери, не оборачиваясь. Его голос прозвучал тише, но от этого только страшнее — как глухой раскат грома перед бурей.
— Молись, Николетта.
Он сделал паузу.
— Молись, чтобы Маркус не узнал, кто стоит за этим предательством. Потому что, если он узнает, — он повернул голову через плечо, и в его взгляде больше не было брата, только оборотень, солдат, готовый убивать, — то ни я, ни даже отец не спасём тебя.
Хлопнула дверь. Тишина опустилась, как саван.
Николетта осталась стоять посреди лестницы, дрожа, будто всё тепло вышло из её тела. Её дыхание сбилось. И впервые за долгое время она по-настоящему испугалась.
Не за себя. А за него. За Лучиано.
На следующее утро Маркус пришёл за ней неожиданно рано. Он был одет не так, как обычно — не в сдержанно-деловой стиль будущего альфы, а в простую футболку, светлые джинсы, волосы чуть растрепаны, как будто он впервые позволил себе быть просто мужчиной, а не символом своего клана.
— Ты готова, Белуччи? — спросил он с той лёгкой улыбкой, которая всегда казалась ей почти искренней, но слишком отрепетированной, чтобы быть настоящей.
— К чему именно?
— К свиданию, вчера у меня был тяжелый день, хочу отвлектись немного, а ты единственная, кто может переключить мое внимание.
— Ты забыл, Маркус. Между нами игра. — Она холодно поправила волосы, глядя на него снизу вверх.
— Иногда в игре ставки становятся реальными,— тихо сказал он приглашая ее — Все же, я твой альфа и я настаиваю.
— Почему я чувствую, что ты врешь мне? — спросила она.
— Ты в опасности, amore. Мы уедем на пару дней, подальше от города. Там, где безопасно, — ответил он.
Она замерла, прищурилась.
— Безопасно…от кого? От Рема? Или от тебя?
Он сделал шаг ближе, его голос стал тише, но жёстче.
— От всех. Поверь мне, Николетта, если бы ты знала, как много грязи поднимается вокруг твоего имени, то ты бы не спорила. Я забочусь о тебе, о себе, о нас.
— Нет, ты охраняешь свою собственность, — не сдержавшись вскрикнула она.
— Ты — моя будущая жена.
Она отвернулась, чтобы он не видел, как дрожат ее пальцы. Внутри всё кричало. Она хотела быть рядом с другим. Но сейчас, сейчас её жизнь была слишком хрупкой иглой в клубке чьих-то интриг. Если она откажется — будет подозрительно. Если поедет — будет в ловушке.
И всё же она кивнула.
— Хорошо, Маркус. Поехали.
Они ехали по извилистым дорогам вдоль побережья, в машине играла приглушенная инструментальная музыка. Солнце лениво скользило по лобовому стеклу, превращая салон в теплую золотую клетку. Николетта сидела, повернувшись к окну, молчаливая и отстраненная, будто её и не было рядом.
— Ты совсем не такая, как я ожидал, — наконец заговорил Маркус, удерживая взгляд на дороге. — Думал, что это будет просто — красивая, послушная девочка, выросшая в золотой клетке. Но ты…совсем другая.
Она медленно повернулась к нему и ледяным голосом сказала.
— Ошибся. С кем не бывает.
Он усмехнулся — устало, почти с горечью.
— Ты не безразлична мне, Николетта. Это не игра для меня больше. Всё должно было быть иначе, но...
— О, как трогательно,— перебила она, — а я вот даже не думаю о тебе, Маркус. Ни утром, ни днём, ни ночью. Для меня — это всё спектакль. Плохая пьеса с плохим режиссёром. Вот только выхода со сцены нет.
Он сжал руль, пальцы побелели от напряжения.
— Ты знаешь Рема? — спросил он вдруг. Тон был ровный, но под ним ощущалась сдерживаемая ярость. — Я видел его тогда. Я не идиот, Николетта.
Николетта напряглась. На секунду — всего одну — её взгляд дрогнул. Но она быстро вернула себе холодное выражение.