— И что дальше? Будешь везти меня в лес и пытаться выбить признание?
Маркус посмотрел на неё. На секунду их взгляды встретились — в них не было нежности, только электричество, напряжение, смесь страха и влечения.
— Нет. Но мне нужно знать правду. Кто ты, Николетта Белуччи? И на чьей ты стороне?
Она отвернулась к окну, улыбнувшись криво.
— Ты не задаешь правильный вопрос, Маркус. В этом мире нет сторон. Есть только выжившие.
Машина свернула на старую дорогу, вдалеке показалась уединенная вилла на скале, у подножия которой плескалось море. Их ждало уединение. И новые маски в спектакле, где любовь была слишком похожа на ловушку.
Глава 32
Маркус заглушил двигатель. Машина остановилась у подножия старой виллы, утопающей в кипарисах и плюще. На мгновение наступила тишина — почти благоговейная. Только дыхание моря за стенами и слабый шелест листьев.
Он повернулся к Николетте, не трогая её, не приближаясь — просто смотрел внимательно, слишком внимательно.
— Ты знаешь, кто убил твою мать? — спросил он тихо.
Николетта медленно подняла на него глаза. В них не было страха — только боль, пронзительная и обнажённая, как оголённый нерв.
— Что за вопрос? — произнесла она глухо.
— Прямой. — Его голос не дрогнул. — Ты ведь всегда играешь в честность, не так ли? Говоришь в лицо то, что другие прячут за улыбками. Так скажи мне. Ты знаешь?
Она отвернулась, смотря вперёд, туда, где море сливалось с горизонтом. Пальцы сжались на ремне безопасности.
— Я слышала версии. — Произнесла она наконец. — Отец винил Рема. Нико — всех, кто был не из нашей крови. Но правда, — Она замялась. — правда в том, что мать была слишком добра к другим. Слишком умна, слишком смела. За это и заплатила.
— Рем. — выдохнул Маркус. — Это сделал он. Его стая. Мы почти уверены.
— Ты почти уверен. Как удобно.— фыркнула она, с горечью. — У тебя есть враг, и его легко ненавидеть. А если всё иначе? Если моя мать погибла от рук тех, кому доверяла?
Он нахмурился. Медленно отстегнул ремень, не отводя взгляда.
— Ты защищаешь его.
— Я защищаю себя. — отрезала Николетта. — Свое право сомневаться. Свое право думать, прежде чем кого-то убивать.
Маркус молчал. Между ними повисла плотная тишина, как натянутая струна. Она не дрожала — она гудела.
— Ты слишком много знаешь, Белуччи. — сказал он наконец. — И слишком хорошо прячешь правду.
— Может быть, потому что мне давно не с кем с нею поделиться, — ответила она. — Потому что в мире, где ты должна выйти замуж за врага, ты учишься улыбаться, даже когда внутри всё горит.
Он закрыл глаза на секунду. Когда снова открыл — в них была решимость.
— Тогда научись гореть со мной.
— Я не феникс, Маркус. Я — пепел.
И она первой вышла из машины, захлопнув за собой дверь.
— Я не враг тебе, Николетта, — тихо произнёс Маркус, когда вышел из машины.
Его голос звучал почти хрипло от напряжения чувств. Он шагнул к ней ближе, так что их лица оказались в полуметре друг от друга. В его янтарных глазах отражались перебои утреннего света и что‑то глубоко личное, хрупкое.
Николетта подняла на него холодный взгляд, но в её сердце всколыхнулась дрожь. Она чувствовала, как всё внутри неё готово разорваться от этой близости, от того, что он вот‑вот скажет.
— Когда я смотрю на тебя, — начал Маркус, словно борясь с самим собой. Его губы дрогнули. — Кажется, что я впервые дышу по‑настоящему. Ты…ты не просто часть сделки, ты всё, что у меня есть.
Его рука медленно потянулась, чтобы коснуться её щёки. Николетта почувствовала тепло его пальцев на своей коже. Время словно застыло.
— Маркус… — её голос сорвался на вздох.
Он шагнул ещё ближе, глаза его читали её самые сокровенные мысли.
— Мне кажется, что я люблю тебя, Николетта. У меня не было такого никогда.
Но она отдернула голову, и взгляд её стал железным.
—Не играй со мной так, - строго сказала она. — Ты говорил, что устал от спектаклей. У тебя уже есть Джулия. Ты…
— Джулия… — с трудом выдохнул он пытаясь подобрать правильные слова
— Маркус, мы здесь одни. Зачем все это?
Николетта опустила глаза, её плечи дернулись.
— Чтобы не обманывать себя, — тихо сказал он. — Если мы наедине, если между нами всё так… по‑настоящему… значит, не стоит больше играть.
Его слова прозвучали как приговор. Маркус на мгновение застыл, словно ножом пронзенный.