— Проблема? — она рассмеялась коротко, горько. — В том, что ты не понимаешь, что за этим женихом стоит. Ты играешь в чувства, когда тебе удобно. Ты поцеловал меня — но всего два дня назад страстно смотрел на Джулию. Или ты уже забыл?
— Всё изменилось.
— Нет, Маркус. Это ты думаешь, что всё можно поменять одним поцелуем. А я не очередная пешка на твоей доске.
Она отвернулась.
— Мне не нужны красивые слова и обещания. Не от тебя.
Он молчал. Впервые — не знал, что сказать.
— Летта, своим поведением ты ещё больше разжигаешь огонь во мне. Ты хочешь, чтобы я добивался твоей благосклонности? Я добьюсь, клянусь. Я разожгу огонь в тебе.
Она медленно повернулась к нему. Глаза Николетты потемнели — в них пылала смесь боли, злости и... опасной притягательности. Она смотрела на него так, как будто могла прочесть каждую его мысль — и презреть за неё.
— Разожжешь огонь? — прошептала она ледяным голосом. — Я не игрушка, Маркус. Не очередной трофей, которого ты хочешь “добиться”, потому что я не падаю тебе в руки, как другие. Ты привык, что все дается тебе легко. Привык побеждать, покорять. А что потом?
Она прищурилась, едва заметно наклонив голову, будто изучая хищника в клетке.
— И если ты добьешься, как ты говоришь, моей "благосклонности", что дальше? Очередная победа на твоём поле брани? Новая отметка на щите Ромула?
Он хотел что-то сказать, но она подняла палец, не давая ему и слова вставить.
— Клянешься? Не смеши. Ты клялся Джулии, до неё, возможно, кому-то ещё. Клятва, данная мужчинами вроде тебя — ничто. Ветер.
Она приблизилась, едва касаясь губами его щеки, её голос стал почти интимным.
— А знаешь, в чём настоящая мука, Маркус?
Он не ответил — будто сам задержал дыхание.
— Когда огонь, который ты хочешь разжечь во мне, уже давно горит.
Она отстранилась, и в её взгляде больше не было сомнений. Только холодный, уверенный блеск.
— Так что... добивайся, если хочешь. Только помни — я не приз, я — пламя. И тот, кто захочет забрать его, сгорит дотла.
— Поэтому ты мне так сильно нравишься, Летта, я хочу порадовать тебя, только скажи, чего ты хочешь?
Сначала она молчала.
— Ты правда хочешь знать? — её голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в нём не было слабости.
Он кивнул, не сводя с неё взгляда.
— Я хочу свободы, Маркус. Не золотой клетки, не роскошной жизни под присмотром клана, не роли красивой невесты, которую выбрали за меня. Я хочу дышать сама, выбирать сама, любить — по собственной воле.
Она повернулась к нему, их взгляды встретились, и в её глазах была горькая искренность.
— Я хочу, чтобы перестали принимать решения за меня. Чтобы меня слышали, а не только смотрели на меня. Я хочу быть Николеттой, а не Белуччи для клана Ромула.
Последовала короткая пауза, а потом, с легкой, грустной улыбкой, она добавила.
— Но ты не сможешь мне этого дать, Маркус. Потому что ты часть всего, от чего я пытаюсь убежать.
Он медленно опустил глаза, но пальцы его сжались слишком крепко. В нем бушевало что-то, с чем он не умел обращаться — не злость, не страсть… что-то иное.
— Может, я и есть часть этой клетки, — сказал он глухо. — Но если ты захочешь вырваться… я сам сломаю замок.
И впервые Николетта не ответила резко. Она просто посмотрела на него. Долго.
— Посмотрим, Маркус, — прошептала она. — Посмотрим, не обожжешься ли, когда поймёшь, кого отпираешь.
Он не ответил сразу. Молчал. Только взгляд его стал тяжелее, и воздух вокруг будто сгустился.
— Я не боюсь огня, Летта, — наконец сказал он, глядя перед собой, но каждая черта его лица была выточена напряжением. — Я сам из него сделан.
Она усмехнулась — без радости, без тепла.
— Слишком много огня с обеих сторон, и всё, что мы получим — это пепел.
— А может, очищение, — тихо, но уверенно ответил он. — Иногда, чтобы что-то изменить, нужно сжечь всё до основания.
Она повернулась к нему, глаза были холодные, как лёд.
— Ты говоришь, как человек, у которого нечего терять. Но у меня есть. Люди, которых я люблю. Люди, которых ты уничтожаешь своим безумием.
— Это война, Летта. Ты знаешь это. Ты не ребёнок. Они бы сделали с нами то же самое. — В его голосе сквозила горечь. — Клан Рема не щадит. Они убили моего брата. И твою мать.
— Я знаю, — ее голос дрогнул, и он впервые увидел: под этой ледяной маской все еще пульсирует рана. — Но если мы будем такими же, как они, зачем тогда всё это?