— Ты могла умереть... потому что я ревновал. Потому что хотел быть тем, кто победит. Я хотел, чтобы ты была только моя.
Он встал и подошёл к окну. Там, где-то за горизонтом, была больница. В той больнице — она. Лежит — слабая, но живая. Ещё живая.
— Дай мне шанс всё исправить. Клянусь, Луччи, если ты выживешь — я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Даже если не со мной.
Он сжал кулак.
— Но если ты всё ещё любишь меня — я разорву этот город, чтобы ты больше никогда не знала страха. Чтобы тебе больше ничего не угрожало.
Он поднялся.
— Мне нужно видеть её.
— Ты не можешь. Тебя там убьют на пороге, — ответил Дарио.
— Я приду как тень. Никто не узнает. Но если я не увижу ее, я этого не переживу.
Он исчез в ночь — в сторону больницы, абсолютно один.
Он добрался до здания под покровом ночи.
Лучиано снял капюшон, проверил окрестности. Всё было чисто. Хотя охраны больше, чем обычно — понятно, после покушения. Но он знал, как обходить каменные стены. Как быть ветром. Рем всегда знал, как быть призраком.
Палата 316, в которой была его Луччи была на третьем этаже.
Он взобрался по пожарной лестнице, обошёл камеры, отключил один датчик. Сердце стучало глухо, будто предчувствуя.
И вот она — через стекло.
Николетта лежала под одеялом, лицо было слишком бледное, волосы разбросаны по подушке, губы тронула синеватая тень. Вена на руке под капельницей едва заметно пульсировала.
Она не двигалась. И всё же была прекрасна, как ночь перед бурей. Как луна, которая может исчезнуть навсегда.
Он прижался лбом к стеклу. Глаза горели.
— Зачем ты это сделала... — прошептал он. — Сначала ты спасала меня от расправы Ромула, а потом спасла его от моей? Ради чего?
Он сжал кулаки.
— А я ничего не могу сделать, кроме как стоять и смотреть, как ты борешься за жизнь. Amore, как же ты могла?!
Горло сжало.
Он не плакал — волки не плачут. Но в этот момент даже его зверь внутри выл, в голос, без стыда.
— Ты моя. Всегда была и будешь. И если ты откроешь глаза — клянусь, я уйду сейчас. Но если ты скажешь хотя бы одно слово — "останься", я порву этот чёртов город на части, чтобы быть с тобой.
Он медленно скользнул пальцами по стеклу напротив её руки.
— Ты — мой огонь. Моё сердце. Моё безумие, Луччи.
Внезапно… её веки дрогнули. Тени под глазами чуть шевельнулись. Словно она почувствовала его. Она слегка повернула голову к окну, за которым был он.
Он отпрянул в темноту, растворяясь в ней, как и обещал.
Лучиано стоял на краю бетонного карниза, руки были в карманах тёмной толстовки. Город под ним мерцал огнями, будто ничего не происходило. Будто не было войны. Будто не было её.
Слева появился Дарио, бесшумно, как всегда. Он не смотрел на город, он смотрел на него.
— Думаю, она выбрала, — глухо сказал Лучиано.
Дарио не ответил.
— Я видел это в её глазах. Она не сказала, но я почувствовал. Там не было страха. Ни капли. Только решимость. Она закрыла его собой.
Он стиснул зубы, едва не треснуло небо.
— Она бы умерла ради него. Ради чёртова Ромула.
— Может, она бы умерла ради мира, — осторожно заметил Дарио. — Или чтобы остановить резню.
— Неважно. — Голос Лучиано стал тише, но в нем зазвенела сталь. — Я всё равно уничтожу его. Даже если мне придётся запачкать её имя, проклясть её выбор. Он не должен жить.
— Тогда ты потеряешь её навсегда, — тихо бросил Дарио.
Лучиано медленно обернулся.
— Ты думаешь, я этого не знаю? — в его голосе была боль, почти нечеловеческая. — Но если я оставлю всё как есть, если позволю им жениться — меня сожмут, меня раздавят. Она станет его королевой. Его волчицей. Его всем. Я не могу допустить этого.
Он посмотрел в небо. Оно было чернильным.
— Я приказываю не затягивать, нужно закончить начатое. Ты знаешь, что делать. У нас есть точка, есть план. Он выйдет из больницы под усиленной охраной. Но мы найдем лазейку. Если повезёт, Николетта не увидит, как он умирает.
— А если увидит?
Лучиано стиснул челюсть.
— Тогда... пусть ненавидит меня. Лишь бы жила.
Глава 38
Маркус Ромула
Была уже глубокая ночь. Коридоры частной клиники душили его, здесь всё казалось слишком чистым, слишком стерильным — как будто никакая боль не может проникнуть в эти стены.
Маркус стоял перед охранником, будто статуя, вырезанная из гнева и напряжения. Его голос звучал ровно, но в нём вибрировало что-то угрожающее, металлическое.