— Ты уверен?
— Да, синьор, — кивнул охранник. — Датчики движения на крыше активировались. Запись с камер пропала ровно на семь минут. Пробрались через западную сторону. Это техника теневых. Такая у Рема. И… один из них добрался до окна её палаты.
Маркус выпрямился, как будто его прострелило током. Стул за его спиной с грохотом отлетел назад, но он не заметил. Его лицо было каменным, челюсть сжата до боли.
— Он был у неё? — каждое слово звучало, как приговор.
— За стеклом. Не входил. Но был слишком близко.
Маркус не стал дослушивать. Он уже шёл, скорее — мчался, почти зверем. Люди расступались, инстинктивно отступали, завидев в его глазах не просто ярость — чистую, животную угрозу.
Он влетел в палату, не постучав. Дверь со скрипом ударилась об стену. Николетта вздрогнула — она была бледна, глаза полуприкрыты, но в них уже жила жизнь.
Он остановился и посмотрел на нее — его, раненую, слабую, слишком красивую, чтобы принадлежать кому-то вроде волков Рема.
Он сжал кулаки, дыша тяжело, глядя на капельницу, на её пальцы.
Николетта вздрогнула. Она лежала, бледная, с иглой в руке, укрытая тонким пледом. Но в глазах была жизнь. Все еще слабая, тлеющая, но настоящая.
Он оставался у порога, не в силах сразу подойти. Он смотрел. Просто смотрел. Она была жива. Его волчица. Но чьей она хотела быть?
— Ты в порядке? — спросил он, подходя ближе, голос был низким, с хрипотцой.
Она не ответила сразу. Только посмотрела на него взглядом, в котором было всё — и усталость, и боль, и то, чего он так боялся: секрет. А еще он почувствовал страх: не за себя, а за него.
—Думаю, да. А ты в порядке? — прошептала она, — Ты дрожишь.
Он сжал кулаки, глядя на её бледные пальцы.
— Кто был здесь? — тихо, почти глухо спросил он.
Повисла напряженная пауза.
— Я не знаю, о чём ты, — ответила она, слишком спокойно. Слишком ровно, чтобы быть правдой.
Он подошёл, сел на край кровати. Взял её руку, как будто это могло вернуть ему контроль над реальностью.
Николетта посмотрела на его руку, обхватившую её пальцы. Его ладонь была горячей, почти горела. Он дрожал. Не от страха — от ярости, бессилия… и желания.
— Если ты врёшь мне, Летта… если ты ещё связана с кем-то из клана Рема, если впускаешь его в свою жизнь, — он закрыл глаза на мгновение, — ты не понимаешь, чем всё это может закончиться. Я не ручаюсь за себя.
— Это угроза?
— Нет, — он покачал головой, — это предупреждение и просьба. Кого сторону ты выбрала, скажи мне, пока не поздно.
Впервые в его голосе не было приказа. Только что-то сломанное. Человеческое.
Николетта посмотрела на его руку.
— Я… — она сглотнула, отвела взгляд в окно, — Я не выбирала сторону, Маркус. Я просто хотела быть собой я не хочу быть между вами. Не хочу быть чьей-то добычей. Я просто хочу жить. Но вы оба делаете меня полем битвы. Я не трофей, Маркус. И не предатель. И не пешка в вашей войне.
Он хотел возразить, но она повернулась к нему лицом, глаза её горели.
Она медленно высвободила руку.
— Ты спрашиваешь, была ли он здесь. Но не спрашиваешь, что я чувствовала, когда он был. Тебе нужна правда? Тогда скажу: я чувствовала, что сижу в капкане. Что никто не видит во мне человека. Только повод для новой схватки.
Он хотел возразить, но она его перебила.
— Ты хочешь, чтобы я выбрала. А ты сам — выбрал?
Потом тихо, почти с болью, произнесла:
— Я не могу выбрать, пока вокруг меня стреляют, лгут, убивают — я не могу выбрать любовь. Это не любовь, если она требует крови.
Маркус замер. Его челюсть сжалась. Сердце стучало, он почти слышал его удары.
— Ты думаешь, я не выбрал? — прошептал он. — Каждый день, с того момента, как увидел тебя… Я готов отректись от всего: от Джулии, клана, отца. Только бы ты была рядом со мной.
Она опять отвела взгляд. Молча.
— Я видел прицел, Летта. Он был на моей спине. Но ты… ты закрыла меня собой. Своим телом. — Его голос сорвался. — Там ты отдала мне свою жизнь. Значит, теперь она принадлежит мне.
Она резко повернулась.
— Это не повод превращать меня в собственность.
— Это не собственность. Это долг. Я клянусь, я отомщу за тебя. Кто бы это ни был. Я вырву им глотки. Я разрушу весь их чёртов клан, если кто-то ещё посмеет прикоснуться к тебе.
— Ты думаешь, месть решит всё? — в её голосе было столько боли, сколько он ещё не слышал. — Думаешь, я хочу, чтобы ты умирал за меня? Чтобы ты убивал за меня?
— Нет, — прошептал он. — Но ты уже сделала выбор. Ты спасла меня. И теперь я никогда не отпущу тебя.
— Может, ты просто чувствуешь вину?
— Я чувствую всё, Летта. Вину, гнев, страх, желание, боль. Но больше всего — то, что ты боишься признать. Что ты тоже чувствуешь ко мне.