Маттео подошёл к окну, встал рядом с Маркусом.
— Ну и ночь, — протянул он.
— Если бы ты знал, насколько, — ответил Маркус другу, устало проведя рукой по лицу.
Маттео помолчал. Потом тихо сказал.
— Я слышал, что она спасла тебя.
Маркус кивнул.
— Закрыла собой. Даже не задумываясь.
— Это многое значит. И ты это знаешь, поступки говорят сами за себя.
Маркус молчал. Он чувствовал это всем телом. Каждой клеткой. Каждый раз, когда он смотрел на Николетту, он чувствовал, как меняется сам. Не как мужчина, не как вожак. Как человек. Его любовь к ней, была одновременно и силой и проклятьем, лишившим его былого хладнокровия.
— Я хочу уничтожить всех, кто был замешан в этом, — выдохнул он. — Даже если это будет стоить мне всего.
Маттео качнул головой.
— Нет. Ты хочешь защищать ее. Но сейчас не время для мести. Ты не можешь быть тем, кто первым проливает кровь. Не после того, как мы чуть не потеряли ее. Эта война — ловушка. Нас провоцируют. Тянут в бездну.
Маркус посмотрел на него. В глазах горела боль.
— Ты хочешь, чтобы я простил это?
— Нет, — спокойно ответил Маттео. — Я хочу, чтобы ты выждал. Чтобы ты не стал таким, как они. Политика «зуб за зуб» сожрала уже сотни невинных жизней, не находишь. И ещё больше поглотит, если кто-то не остановит это безумие.
Маркус отвернулся. На лице была непоколебимая сталь.
— Ты слишком миролюбив, Маттео.
— Нет. Просто я помню, как выглядит труп ребёнка. Я видел слишком много крови. И я знаю, как выглядит конец. Он не героичен, Маркус. Он воняет порохом, гнилью и невосполнимой утратой.
В палате повисла тишина.
— С сегодняшнего дня её жизнь принадлежит мне, — тихо произнёс Маркус. — Я не позволю больше ни одной царапины на ее теле. Ни одного испуга в её взгляде. Кто бы это ни был — он умрёт.
Маттео вздохнул. Он понял: этот разговор ещё не окончен. Но он знал Маркуса, когда он говорил так, это было навсегда.
— Хорошо. Тогда дай ей право знать, что ты собираешься делать. Дай ей выбор, быть рядом или уйти. Потому что если ты решишь за неё, ты не будешь лучше тех, кто сейчас стрелял в неё.
Маркус кивнул медленно и тяжело.
Он подошёл к кровати, сел рядом с ней. Взглянул на Николетту, которая медленно просыпалась, её пальцы шевельнулись в простынях.
— Это я. Я здесь, — прошептал он.
Её губы дрогнули в слабой улыбке.
Он взял её за руку. Ее тепло мягко распространилось по его ладони.
— Всё будет хорошо, — сказал он заботливо и спокойно.
Но сам знал: впереди будет буря и кровь. И решения, за которые ещё придётся платить.
Но пока она дышала — он был готов заплатить всё, что у него есть.
Глава 40
Николетта Белуччи
Несколько дней спустя, когда солнечные лучи мягко скользили по покрывалу Николетта открыла глаза. Палата, ещё недавно наполненная тревогой и резкими голосами, теперь казалась тишиной перед бурей. Белый халат медсестры мелькнул в дверном проеме, раздался тихий голос врача, и спустя несколько минут Маркус вошел в палату, словно тень, оберегающая ее.
— Тебя выписывают, amore, — сказал он, подойдя ближе. Его голос был осторожным, почти нежным.
Она поднялась, чувствуя, слабость в теле, но в душе — тревогу. Не за себя. За то, что теперь мир вокруг стал хрупким, зыбким что ли.
Маркус помог ей одеться. Его пальцы легко скользили по тканям, застегивая пуговицы, укладывая волосы на плечи. Он не говорил лишнего. Но его молчание говорило всё. Он не отходил от неё ни на шаг.
Когда они спустились вниз, у выхода их уже поджидали. Папарацци. Камеры. Вспышки. Голоса журналистов, выныривающие, как волки из темноты.
— Сеньорина Белуччи, правда ли, что на вас было совершено покушение?
— Это связано с клановыми распрями?
— Вы действительно прикрыли собой Ромула-младшего?
— Вы его невеста или нечто большее?
Маркус крепко обнял её за плечи и повёл сквозь толпу, не удостаивая никого ответом. Николетта, прищурившись от вспышек, попыталась сохранить спокойствие. Но каждый вопрос врезался в неё, как лезвие.
Лишь оказавшись в машине, она облегченно выдохнула. Двигатель завёлся, и автомобиль скользнул по улицам Рима, увозя их от глаз и чужих голосов.
— Прости, — вымолвил он, — я не думал, что это всё зайдёт так далеко.
Его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели.
— Это не твоя вина, — ответила она.
Маркус не ответил сразу.
— Теперь — всё иначе, Летта. С сегодняшнего дня ты под моей защитой. И не только как Альфа. Ты… моя, amore.
Николетта хотела возразить, но слова застряли в горле.