— Куда?
— Пока неизвестно. Наши отслеживают. Но… — Дарио замялся. — Есть один нюанс.
— Говори.
— Сегодня в городе её видели с Ромуло.
Лучиано застыл. Внутри него что-то сорвалось с цепи.
— Где?
— У набережной. А до этого — у пекарни в Трастевере.
Стиснув зубы, Лучиано шагнул прочь из комнаты. Каждый его шаг отдавался в воздухе глухим эхом. Он не кричал. Не проклинал. Но взгляд его стал ледяным. Он не был просто зол — он чувствовал, как уходит почва под ногами.
— Подготовь машину. Немедленно.
— Куда мы едем?
— Я найду её сам.
— А если она с ним?
Лучиано обернулся. На миг его лицо исказилось — в нём было что-то первобытное, опасное.
— Если она с ним... — прошептал он. — Тогда я хочу услышать это из её уст. Увидеть своими глазами. До тех пор — никто не смеет называть её чужой.
Он вышел, не обернувшись. Позади него остался шлейф боли, предчувствия и гнева.
Машина остановилась в переулке, из которого открывался идеальный обзор на набережную. Лучиано даже не знал, куда ехать — его привёл инстинкт. Или, скорее, внутренний зверь, который последние две недели выл в клетке.
Он не сразу узнал её. Солнце клонилось к закату, смазывая контуры фигур. Но он никогда не спутал бы её походку, ни одну из тысячи. Даже под этим светом, даже на расстоянии — она была ею. Его Леттой.
Но не одна.
Он увидел, как рядом с ней стоит Ромуло-младший. Маркус. В своём идеально скроенном костюме, с прядью волос, небрежно упавшей на лоб, и с ухмылкой, от которой хотелось врезать. Он что-то говорил ей, слишком близко наклонившись. А потом — взял её руку и медленно, с тем извращённым рыцарством, которым славился род Ромуло, коснулся её пальцев губами.
И она не отдернула руку.
Мир на секунду обрушился.
Лучиано не двигался. Он не дышал. Он смотрел, как она улыбается. Легко. Свободно. Без страха.
Она должна была быть в доме. Под охраной. С разбитым телефоном и тенью в глазах. Но вместо этого — она была здесь. С ним.
Ты ревнуешь, — прошипел внутренний голос.
Нет, — ответил он сам себе. — Я… я просто наблюдаю.
Но это была ложь.
Он ревновал. До безумия. До судороги в челюсти и кровавого привкуса на языке. Он, наследник старой крови, тот, чьего имени боялись даже на юге, вдруг почувствовал себя мальчишкой, которому отбили самое дорогое.
Она принадлежала ему.
Не в смысле собственности. В смысле духа. Души. Тайны. И он видел, как эта тайна ускользает к другому.
Маркус открыл перед ней дверцу своего автомобиля, и Николетта села внутрь, чуть обернувшись, будто в нерешительности. Лучиано затаил дыхание.
Повернись. Посмотри. Почувствуй, что я рядом.
Но она не посмотрела.
Дверь закрылась. Машина плавно вырулила на дорогу, растворяясь в вечернем потоке. А он остался. Как статуя, как монстр из древнего мифа, потерявший свою Артемиду.
Он не пошевелился. Только пальцы сжались в кулак.
— Он целует её руки, — прошептал он. — А я… я мечтаю просто услышать, как она произносит мое имя.
Он закрыл глаза. Внутри всё горело.
Маркус, с его деньгами, властью, лоском — не заслуживал её. Он не знал, как она смотрит, когда боится. Как говорит сквозь слёзы. Как дрожат её ресницы, когда она говорит "не могу", но всё равно остаётся. Он не знал, каково это — любить ее в молчании, в тени, в крови.
Я завидую ему, признался он себе впервые. Завидую так, что хочу разорвать его на куски.
Он выдохнул.
— Я не позволю, — произнес он вслух. Его голос был сдержан, почти холоден. — Я не позволю ему забрать её. Ни лаской. Ни жалостью. Ни ложью.
Он открыл дверь машины.
Он откинулся в кресло. А внутри него вспыхнуло то, чего он долго сдерживал.
Если Маркус Ромуло думает, что выиграл... он даже не понял, во что ввязался.
Машина мягко замедлилась и остановилась у кованых ворот особняка. Двигатель замер, оставив в воздухе только отголоски морского ветра и его запах. Маркус повернулся к Николетте, его взгляд был всё ещё цепким, как будто он боялся отпустить её.
— Спасибо за этот вечер, — тихо сказала она, уже отстегивая ремень.
Он не ответил сразу. Смотрел на неё, как на что-то хрупкое, дорогое и... чужое.
— Помни, — наконец произнес он, — рядом со мной ты в безопасности. И я всегда рядом.
Она кивнула и открыла дверь.
— Спокойной ночи, Маркус.
Дверь закрылась, и спустя мгновение машина тронулась. Хромированный кузов отражал мерцание уличных фонарей, исчезая за поворотом, оставляя её одну перед воротами дома.