Он вынул из внутреннего кармана старую выцветшую карту, подал её ей. Указал на маленький герб, спрятанный между линиями границ.
— Это — герб рода Делла Скала. Древнего, как само солнце над Римом. Они были не просто знатью. Они были хранителями Клятвы. Их родовой девиз: “Fortitudo et Fidelitas” — «Сила и Верность». Их женщины были пророчицами, их мужчины — воинами, защищавшими древние знания, утерянные в крови и войне.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Твоя мать была последней из Делла Скала. И браслет — не просто украшение. Это символ передачи силы. Это знак крови, который откроется только избранной. Я долго не верил. Думал — легенды. Но когда ты прикрыла собой Маркуса… — он замолчал, сжав пальцы. — Это именно то, что описано в старых манускриптах: “Та, что унаследовала кровь, не боится стрелы, если сердце её свободно.”
Николетта молчала. Сердце грохотало в груди. Браслет вдруг стал казаться тяжёлым, словно металл впитывал в себя каждое слово.
— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.
— Потому что не был уверен. И потому что боялся, что ты отвернешься. Я носил в себе это знание, как нож под кожей. Но после всего, что произошло… — он взглянул на неё. — Ты должна знать, кто ты. И что ты значишь для этого мира. Не только, как дочь патриция. Не как невеста Альфы. А как последняя из рода, чья кровь может либо остановить войну, либо распалить её навсегда.
Она отвернулась к окну. Волны у подножия скалы были чернильными, непокорными. Так же, как и она сама.
— Ты хочешь, чтобы я выбрала сторону?
— Нет, — тихо сказал он. — Я хочу, чтобы ты вспомнила, что ты не вещь. Не пешка. Не чья-то невеста. У тебя есть свой род. И твоя сила — не в кланах. А в том, что ты жива. В том, что ты — Делла Скала.
Она молчала. В её взгляде были буря и штиль. Истина разверзлась прямо перед ней — старая, как камни под их ногами. И всё, во что она верила, дрогнуло.
— А если я не хочу быть последней? — прошептала она. — Если я просто хочу жить?
— Тогда я уничтожу всех, кто попытается тебе это запретить, — глухо ответил он.
Они замолчали. Они двое — не враги, не любовники, не союзники. Просто двое, связанных истиной, которая была больше их обоих.
Машина катилась медленно по ночной улице, фары выхватывали из темноты очертания высокого забора, у ворот дома уже дежурила охрана. Николетта подалась вперёд и коснулась руки Лучиано.
— Не подъезжай. Останови чуть дальше, за поворотом, — ее голос был тихим, но твёрдым.
Он не стал спорить. Лишь перевёл взгляд на неё, изучая, будто пытаясь угадать, что кроется за этой просьбой. Через мгновение автомобиль мягко затормозил у тенистой аллеи в стороне от дома.
Некоторое время они сидели в тишине. Внутри будто всё замирало, оставляя их наедине со свежестью ночного воздуха и нависшей над ними правдой.
Лучиано медленно потянулся к ней. Его ладонь коснулась её щеки. Осторожно. Почти благоговейно.
— Ты странная, Николетта. Ты пугаешь меня своей силой… и тем, как ты умеешь быть хрупкой одновременно, — прошептал он.
Она чуть повернула голову, глядя прямо ему в глаза. В её взгляде не было страха. Ни вины. Ни слепой веры.
— Может быть, ты просто не знал меня раньше.
— Нет, — сказал он, и его голос был почти ломким. — Я знал тебя всегда.
Он наклонился ближе. Её ресницы дрогнули, но она не отстранилась. Его губы коснулись её губ — осторожно, медленно, будто он не был уверен, имеет ли право. Это не был поцелуй, рвущий плоть и разум. Это было прикосновение, будто попытка сохранить её, удержать хотя бы на мгновение.
Она не ответила. Но и не отстранилась.
Когда он оторвался от неё, их лбы почти соприкасались. Он шепнул:
— Обещай, что если тебе будет больно — ты скажешь. Я не позволю больше никому причинить тебе боль. Даже себе.
Николетта молчала. Потом выдохнула, и её голос дрогнул:
— Спасибо, что рассказал правду.
Она открыла дверь, вышла в прохладу ночи и, не оглядываясь, пошла к дому. Лучиано сидел в машине, глядя ей вслед. Впервые за долгие годы он чувствовал, что теряет не что-то, а кого-то.
Кого-то, кто уже стал для него — всем.
Глава 47
Николетта Белуччи
Ночь тянулась бесконечно долго. Тени на потолке сменяли друг друга, будто часы намеренно замедлили ход. Николетта лежала на спине, уставившись в темноту, чувствуя, как каждая секунда проникает в грудную клетку и стягивает ее изнутри.
Сон не приходил.
Она вновь и вновь прокручивала тот момент — мягкий свет уличного фонаря, пальцы, коснувшиеся её щеки, и поцелуй. Не жадный. Невластный. Такой… бережный, будто он не хотел взять, а хотел сохранить.