Выбрать главу

— Почему это чувствуется по-другому? — думала она. — Не как с Маркусом. И уж точно не как в тех романах, где любовь была либо смертельной, либо купленной.

С этим поцелуем пришли и бабочки. Эти крошечные, щекочущие создания, давно забытые. И тревожные. Их появление только добавило к хаосу, царившему внутри.

Она вздохнула, перекатилась на бок, подложила руку под голову. И тогда почувствовала холодный металл браслета на запястье. Осторожно повернула его. Тонкая цепочка, чуть потертая, с миниатюрным гербом, который она никогда не разглядывала внимательно. “Fortitudo et Fidelitas” — «Сила и Верность». Девиз, выгравированный на внутренней стороне, но до этой ночи ничего не значивший.

— Ты знаешь, откуда этот браслет?

Голос Лучиано отозвался в голове с пугающей ясностью. Как он тогда смотрел на нее — будто видел не её, а тень кого-то другого. Её мать.

Николетта резко села в постели. Сердце колотилось. Она поняла: на самом деле она ничего не знала о своей матери. Ни её девичьей фамилии. Ни друзей. Ни родных. Ни истории. Даже фотографий — пара снимков, где она была уже замужем, сдержанно улыбающаяся, — и всё.

Ни рассказов. Ни упоминаний. Только отголоски. Отец всегда обходил эту тему. Нико избегал говорить о ней.

«Ты похожа на мать,» — говорили ей. Или: «Твоя мама была очень спокойной.» Всё. Сухо. Плоско.

Но кто она была?

Николетта встала. Осторожно, чтобы не разбудить охрану, натянула мягкий свитер, босиком спустилась вниз. В доме было темно, только лампа в углу лестницы отбрасывала жёлтые пятна на мрамор.

Она направилась в кабинет отца.

Этот кабинет всегда был запретным пространством. Закрытый, как сердце политика — всегда на защелке, всегда стерильно чистый, всегда не для неё.

Но сегодня в ней что-то проснулось. Не просто тревога, а… жажда знать.

Дверь была не заперта.

Николетта замерла, глядя на ручку. Потом толкнула её. Слабый скрип. Запах пыли, бумаги и дорогого табака окутал её, когда она вошла внутрь. Здесь ничего не менялось с детства. Книжные шкафы, массивный стол с зеленой лампой, папки с пометками «личное»… и — в дальнем углу — старая шкатулка.

Она шагнула к ней, сердце стучало в висках.

Открыла.

Письма. Перевязанные лентой. Карандашные зарисовки. Фотография молодой женщины у моря — волосы растрепаны ветром, взгляд в сторону, а не в камеру. Её мать. Та, какой Николетта никогда её не видела.

Она выглядела… живой.

Николетта осторожно подняла одно письмо. Почерк — аккуратный, округлый. Обращение: "Caro Alessandro…"

Она застыла.

В животе сжалось.

Рука задрожала.

— Alessandro?…

Отец хранил письма её матери — к Алессандро?

Она села прямо на пол, разложив содержимое на коленях. Каждое письмо начиналось одинаково: «Дорогой Алессандро…» И в каждом была тревога. Прятки. Намёки. Запретная любовь.

Одно письмо оборвалось на полуслове. Дата — всего за несколько дней до её смерти.

«Если ты читаешь это, значит, я всё-таки не смогла уберечь секрет. Прости меня за то, что не хватило храбрости сказать правду. Но я должна была выбрать безопасность. Я надеялась, что ты никогда не узнаешь. Что ты её никогда не увидишь. Но если ты всё-таки найдешь ее однажды будь добр к ней. Она не виновата, это судьба.»

Грудь сжало. Слова поплыли перед глазами.

Николетта прижала письмо к груди.

— Мама… — прошептала она.

Теперь всё — браслет, странности, молчание отца, слова Лучиано, — всё обретало иной смысл. Они знали что-то. Все. Только не она.

И вдруг — вспышка воспоминания. Её мама однажды сказала: «Ты вырастешь — и у тебя будет своя история. Не повторяй мою.» Тогда это показалось просто метафорой. Но сейчас… Николетта чувствовала, как шестерёнки судьбы встали на места.

Она была не просто пешкой.

Она была наследницей чего-то большего.

Раздался легкий, но отчетливый щелчок — дверь кабинета приоткрылась. На пороге стоял её отец.

Глава семьи Белуччи.

В домашнем халате, с усталым лицом и чашкой кофе в руке. Он не закричал. Не подошел резко. Только посмотрел — долго, пристально, тяжело, как будто уже знал, что именно она нашла.

— Ты искала ответы, — сказал он после долгой паузы. — Я знал, что этот день придёт.

Николетта не ответила. Просто сидела на полу, окруженная письмами своей матери, с одним — последним — всё ещё сжатым в руке.

— Ты скрывал от меня, кто она была, — сказала она, голос был низкий, ровный, но в нём звучала угроза разрыва. — Я даже не знала, как её звали по-настоящему. Ни одного слова. Ни одной правды. Почему?