Когда он расстегивал пуговицы на её блузке, она шептала его имя. То с мольбой, то с угрозой, то с жаждой. Её пальцы скользили по его шее, плечам, груди — и она сама не заметила, в какой момент перестала быть той Николеттой, что держала себя в руках.
Он касался её, как будто знал, как она дышит. Как будто чувствовал каждую дрожь её кожи до того, как она возникала.
И когда он оторвался от неё на миг — посмотреть в глаза, убедиться, что она всё ещё с ним — она сама притянула его обратно, поцеловала так, как будто это был их последний шанс.
Он прижал её к себе, крепко, но бережно, как будто боялся, что если ослабит хватку — она исчезнет. Их губы снова слились в поцелуе — уже не яростном, а глубоком, наполненном тоской, нежностью и чем-то, от чего перехватывало дыхание. Что-то, что нельзя было назвать просто страстью. Это было больше. Глубже.
Николетта с замиранием сердца ощущала, как его пальцы скользят по её лицу, по шее, заправляют прядь волос за ухо, словно он запомнил её навсегда. Каждое движение было пронизано вниманием, трепетом. В нём не было спешки. Только вечность в каждом прикосновении.
— Я сойду с ума от тебя… — прошептал он, уткнувшись лицом в её шею, вдыхая её аромат. — Летта…
Она закрыла глаза, её сердце било в груди так, будто готово было вырваться наружу. Её руки дрожали, когда она провела пальцами по его спине, чувствуя, как каждая мышца под пальцами отвечает. Он был силой и огнём, бурей, которая могла разрушить всё. Но рядом с ней он был... домом.
Он слегка отстранился, приподнял её подбородок и посмотрел в глаза. В его взгляде не было ни тени игры.
— Я люблю тебя, — произнёс он тихо, так, будто эти слова были молитвой. — Честно. Без условий. Без масок. Без игры.
Губы Николетты дрогнули. Что-то внутри нее оборвалось, растворилось. Сердце сжалось. Она провела пальцами по его щеке, по бороде, по губам. Он поцеловал её ладонь.
Он обнял её крепче, и они вновь утонули в поцелуе — жадном, горячем, как пламя, которое никто больше не пытался сдерживать. Его руки скользнули под её одежду, осторожно, будто спрашивая разрешение, будто каждый сантиметр её тела был священной территорией, которую он готов был обожествить.
Николетта задохнулась, когда он осторожно расстегнул оставшиеся пуговицы на её блузке, целуя кожу. Его губы были мягкими, а прикосновения — медленными, ласкающими, почти болезненно бережными. Он будто пил её запах, тепло, вкус. Его ладони скользнули по её спине, по ребрам, обвивая её как волна.
— Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — прошептал он, целуя её ключицы, затем шею. — Богиня, спустившаяся ко мне во сне. И я клянусь… буду поклоняться тебе каждую ночь.
Он медленно стянул с неё всё, не торопясь, словно разворачивал подарок, боясь повредить. Его ладони ласкали её бёдра, живот, он наклонялся все ниже, оставляя поцелуи — огненные, сладкие, взрывающие сознание. Она выгибалась навстречу, ловя каждое прикосновение, дрожа от накативших волн удовольствия и нежности.
Он добрался до её ног, целовал её колени, внутреннюю сторону бёдер, но не перешёл границу. Не спешил. Он наслаждался каждой её реакцией, каждым выдохом, каждым «пожалуйста», сорвавшимся с её губ.
Когда она, пылающая, уже почти сама потянулась к нему, он снова оказался рядом, прижал к себе, прижав лоб к её лбу. Его дыхание было тяжелым, грудь ходила ходуном.
— Ещё немного — и я потеряю голову, — прошептал он. — Но…
Он провёл пальцем по её губам.
— …я оставлю вишенку на торте на нашу первую брачную ночь. Не потому что не хочу. А потому что ты заслуживаешь большего, чем ночь на диване.
Она провела рукой по его щеке, вся дрожащая от прикосновений и слов. В ее глазах стояла тишина и огонь.
Он улыбнулся, обнял её и прижал к себе. Его тепло, запах, ритм сердца — всё слилось в единую мелодию.
Он поцеловал её снова, медленно, нежно, и этот поцелуй был теплым, как утро после долгой зимы. Их тела всё ещё пылали, но они держали эту грань. Он не перешёл дальше. Она не позволила — и не хотела позволять пока. И он это чувствовал, понимал, принимал.
Они лежали рядом, тесно прижавшись, обнявшись, как двое, у которых забрали слишком много времени. Его рука обвила ее талию, ее пальцы сжимали ткань его рубашки.
— Никогда не думал, что это возможно, — сказал он, тихо. — Чувствовать вот так. До боли. До крика. До молитвы.
Она улыбнулась, прижалась щекой к его груди.