Николетта закрыла лицо руками, отступила на шаг, потом ещё. Её дыхание сбилось, будто воздух внезапно кончился.
— Не говори глупостей… я не помню такого…
— Конечно не помнишь, — перебил он мягко. — Потому что это вырвалось не из разума. А из сердца. Я бы соврал тебе, если бы сказал, что меня это не задело. Что это ничего не значит. Но я… — он провёл рукой по волосам, — я осознал: в ту секунду ты лежала в моих объятиях. Ты выбрала это сама. Ты хотела этого. Значит, что-то во мне для тебя всё-таки значит. Но…
Он встал, подошёл ближе, встал прямо перед ней. Его тень упала на её лицо.
— Я не… Я правда не помню. Я не хотела… Это ошибка. Просто…
— Подсознание не ошибается, Летта, — спокойно сказал он. — Я не злюсь. Я не кричу. Но я должен знать правду. Ты можешь продолжать притворяться, но ты не обязана. Особенно со мной.
Она вскинула на него глаза, полные боли.
— И что ты хочешь услышать, Маркус? Что я люблю его? Что он живёт у меня под кожей? Да, так и есть. Но ты — ты рядом. Ты заботишься. Ты держишь меня, когда я падаю. За тебя я решила выйти замуж. Неужели это ничего не значит?
— Это значит всё, — тихо ответил он. — Именно поэтому я пошел туда. Именно поэтому я не ушёл той ночью, именно поэтому я не смогу уйти. Но я не твоя тень, Летта. Я — не замена. Я — живой. Я мужчина, который любит тебя. Но я не стану бороться за женщину, если её сердце уже принадлежит другому. Даже если этот другой — чудовище.
Она нахмурилась.
— Не называй его так.
— Почему нет? — вспыхнул он. — Ты знаешь, что он отдал приказ на убийство твоей матери? Твоя мать. Мои близкие. И, чёрт возьми, тебя саму. Ты думаешь, он бы остановился, если бы ты оказалась не в том крыле особняка?
— Ты лжешь, — прошептала она. — Я спрашивала его. Он сказал, что не знал.
Маркус усмехнулся, но в этом смехе не было ни тени радости.
— И ты поверила? Тот, кто соткал ложь своей жизнью, ты решила, что он будет честен с тобой одной?
— Он любит меня.
— Возможно, — согласился Маркус. — Но он любит по-своему. Как собственность. Как игру, в которой победа важнее жизни. Ты для него — символ, вызов, возможность поставить весь мир на колени. А я… я просто хочу, чтобы ты просыпалась утром в безопасности и улыбалась, когда тебе хорошо. Без войны. Без крови. Без этого мрака, который тянется за ним, как шлейф, почти три тысячи лет назад.
Николетта отвернулась. Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть.
— Я устала, — прошептала она. — Я правда устала. От выбора. От себя. От вас.
Его рука легла ей на плечо — не властно, не требовательно, а бережно.
— Тогда не выбирай, Летта. Не между нами. А между правдой и ложью. Ты говоришь, что выбрала меня. Но если ты и правда это сделала… — он прижал её к себе. — Тогда отпусти его. Не имя. Не память. А всё, что тянет тебя назад.
Она не сопротивлялась. Прижалась к его груди, слушая глухой стук его сердца.
— Это не так просто.
— Я знаю. Но если ты не сделаешь этого, ты потеряешь себя. Я не хочу быть твоим спасением. Я хочу быть твоей свободой.
Она подняла голову и посмотрела на него — внимательно, глубоко, словно впервые за долгое время увидела в нём не просто силу, а что-то большее: нежность, боль, терпение.
— Прости… — прошептала она. — Я правда не знала, что сказала это во сне.
— А я рад, что ты веришь мне, — вздохнул он. — Просто не путай веру с самообманом.
И в этот момент между ними не было страсти. Не было влечения. Только голая правда. Грубая. Неудобная. Неизбежная.
Николетта кивнула. Не в знак согласия, а потому что понимала — дальше всё изменится. Что-то сломается, но, может, именно тогда и прорастет то, что должно быть настоящим.
Так они стояли несколько минут, пока Маркус не нарушил хрупкую идиллию.
— Рем — он, словно проклятие, будет преследовать нас всегда. Будет стоять между нами. Будет жить в каждом твоём колебании, в каждом твоём "а если бы". Пока он жив — ты не сможешь быть моей полностью. Ни душой. Ни телом. Ни будущим.
— Не говори так…
— Я должен, — оборвал он. — Если я не избавлюсь от него — лично — он вернётся. Он не отпустит. И не даст мне отпустить тебя. Я не позволю, чтобы ты снова металась. Снова страдала. Или снова выбирала между нами. Я сделаю это сам. Ради нас.
Николетта дрожала, но голос её был твёрдым:
— Убить его — это не решение. Это месть. Это ярость. Но не любовь.
— А жить с его призраком — решение? — рявкнул Маркус. — Слышать, как ты зовешь его, даже когда спишь в моих руках?