— О чем разговор. Принесешь.
— Ты бы записал. Мало ли — забуду или цену перепутаю.
— Пусть должники за собой помнят, — небрежно махнул рукой Сергей Ираклиевич и пошел в зал, легко и даже красиво неся свой живот, — редкое в общем-то умение.
Смешно, но Вячеслав Иванович чуть-чуть гордился, что говорит метру «Серж» и «ты», — не многих Сергей Ираклиевич удостаивал права на такую фамильярность.
На следующий день с утра Вячеслав Иванович занялся тортом для Ракова — задумал торт-картошку, тем более что накануне завезли хороший арахис, а он в картошку особенно идет. Пока сформировал, уложил, пока пропитка — подошло к пяти часам. Но он так и рассчитывал: с утра неудобно заявляться, человек, наверное, работает. Жил Раков в Ковенском переулке, как Вячеслав Иванович за пятнадцать минут узнал в справочном, — уехал-таки с Красной Конницы и тем словно бы оборвал какие-то блокадные связи. Цела ли у него тетрадка?!
Волновался Вячеслав Иванович, пожалуй, сильнее, чем когда шел к Тусе Эмирзян. И потому, что этот неведомый пока Раков — художник (на Вячеслава Ивановича действовало обаяние слов «художник», «артист», хоть он и повторял часто в запальчивости, что поварское искусство ничуть не ниже признанных искусств, для которых назначены специальные музы!); и потому, что надеялся найти у Ракова тетрадку с записями матери — кусок утраченной жизни и ее, и своей собственной.
Старый лифт, похожий на тот, что в родном доме на Красной Коннице, с такими же чиненными проволокой сетками, поднял Вячеслава Ивановича на последний этаж. На двери квартиры художника красовалась стеклянная табличка: «Образцовая квартира по внесению квартирной платы». (Вячеслав Иванович по привычке сразу начал комбинировать: «обквакваты»… «обвнекваты» … — тьфу!) Неожиданная эта вывеска — и немного смешная — как-то сразу успокоила Вячеслава Ивановича: значит, Раков — аккуратный человек, снисходит до житейских мелочей, а не полубог, парящий в эмпиреях (последнее слово нравилось Вячеславу Ивановичу, а после конфуза с вокализмом он нарочно проверил по словарю, правильно ли говорит).
Открыла ему женщина средних лет. Вячеслав Иванович сразу восхитился ее халатом: зеленый, шелковый, расшитый какими-то птицами, — тотчас видно, что старинной ручной вышивки, такому в комиссионке цены нет!
Женщина, вероятно, неправильно истолковала его взгляд и спросила резко:
— Вам что надо?
Не «вам кого», а «вам что» — не за водопроводчика ли приняла или газовщика? Вячеслав Иванович одевался хорошо, да и торт в руках виден сразу, и потому обиделся, сказал коротко:
— Ивана Ивановича.
— Нет Ивана Ивановича. Он здесь редко бывает: почти все время на даче.
— А где его дача? Как найти?
— Зачем он вам? Вы не из газеты?
Это уже лучше! И Вячеслав Иванович объяснил примиренно:
— Понимаете, я узнал, что Иван Иванович собирал блокадные бумаги, а после моей матери осталась…
— А-а! — Женщина сразу подобрела. — Вы блокадник? Что же вы сразу?.. Конечно!.. Иван Иванович будет рад! Сейчас я вам все объясню. Или лучше нарисую. Заходите, что же вы…
Ехать в Комарово, пожалуй, было поздно: раньше восьми на дачу к Ракову не добраться, значит вернуться удастся, дай бог, в двенадцать, а Вячеслав Иванович старался ложиться рано. Да и плутать в темноте, хотя бы и с подробным планом… Ну что ж, столько лет ждал вестей о родителях, подождет еще два дня. Тем более что главное он уже знал: были они хорошими, работящими людьми. Простыми, каких сотни тысяч…
В детдоме все мечтали, что когда-нибудь найдут их родители. И бывали случаи, вызывали счастливца к директору, а там сидел капитан в орденах: «Сынок! Вот ты какой! А я твой папа…» Бывали случаи, но редко… Все мечтали, и все выдумывали себе отцов-генералов, отцов-разведчиков — кто про себя, а некоторые рассказывали вслух. Про себя можно было выдумывать себе кого угодно, хоть маршала, но чтобы о воображаемом отце вслух, нужно было утвердить в мнении ребят и отца, и себя. Существовала как бы иерархия отцов, прямо зависящая от силы и авторитета сыновей. Самого роскошного отца придумал себе Царь Зулус: советского разведчика, много лет живущего в Германии, пробравшегося в самую ставку Гитлера! (Когда Вячеслав Иванович смотрел «Семнадцать мгновений весны», он все время вспоминал Царя Зулуса.) И стоило другому мальчишке тоже объявить, что его отец — советский разведчик в Германии, Царь Зулус кулаками доказывал конкуренту, что тот заблуждается. А однажды к Витьке Колесу, утвердившему в общем мнении отца-танкиста, Героя Советского Союза, явился невзрачный человек в штатском, без орденов, и назвался отцом. Витька три дня отказывался к нему выйти…