— Что? — Ширяй с разбегу хлопнулся перед Младом на колени, — что? Куда? Куда попала?
Добробой присел рядом на корточки и испуганно хлопал глазами. Млад сначала не понял, чего они так испугались, и только потом догадался: они подумали, что он ранен! Нехорошо было действовать хитростью, но он изловчился и ухватил Добробоя за воротник.
— Никуда не попала, — прошипел он сквозь зубы — судорога так и не отпустила, — ногу мне свело. Какой ты подлец, Добробой. Я же тебе сказал: вернись.
— Так ты ж босиком! — открыл рот шаманенок, — я сейчас! Я сейчас валенки тебе… погоди, Млад Мстиславич, сейчас!
Он сорвался с места, и, конечно, воротник Млад в руке не удержал.
— Уйдут, — простонал Родомил, чуть не плача, — уйдут!
— Хорошо бы, — проворчал Млад себе под нос.
Родомила отвели к медикам, подняв с постелей чуть ли не всех университетских врачей: те насчитали четырнадцать ножевых ран, из которых две можно было считать опасными: в бедро и под правую ключицу. Он потерял много крови, едва не терял сознание, когда его начали перевязывать, но приговаривал слабым голосом, что он живучий и через неделю поднимется на ноги. Сетовал на то, что не сможет доехать до Пскова, послал гонца к князю — сообщить об этом.
Только по дороге домой Млад заметил, насколько продрог. Ноги окоченели и плохо слушались, полушубок продувался насквозь, лицо обветрилось, за шиворот набивался снег, пальцы на руках перестали разгибаться, а отмороженные уши огнем горели под треухом.
Дана ждала его. Ему показалось, что она и не ложилась.
— Младик, все хорошо? — она поднялась ему навстречу.
Он кивнул и попытался расстегнуть полушубок.
— Родомил Малыч ранен, — выпалил с порога Ширяй, — его четырнадцать раз ножом ударили.
— Как? — Дана села обратно на лавку и поднесла руки к лицу. Она испугалась за Родомила!
— Медики сказали — ничего опасного, — тут же добавил Добробой, чтоб ее успокоить, — через неделю поправится.
— Ничего не понимаю, — она тряхнула головой, — разве такое возможно?
— Все возможно, — уверено и свысока заявил ей Ширяй, — ты лучше Млад Мстиславичу помоги — видишь, ему пуговицы не расстегнуть.
— Я сама разберусь, что лучше, — фыркнула Дана, — наглец!
— Да я сейчас помогу, — тут же кинулся к Младу Добробой, не успевший даже снять шапку.
— Не надо, — Дана поднялась, — раздевайся сам.
— Конечно! Что бы я ни сказал — все наглец! — проворчал Ширяй, — А чуть что: пойдите, мальчики, проверьте! А кто первый сказал, что там не все в порядке? Кто неладное за версту чует, а?
— Это тебя не извиняет, — повернулась к Ширяю Дана, — и нечего прикрываться хорошими поступками.
Млад молча стучал зубами, слушая их обычную перепалку. Мыслей в голове было много, но они как будто замерзли и шевелились лениво, нехотя. Но самая горькая из них билась в виске синей жилкой: сейчас она пойдет к Родомилу. Она испугалась за него, она пойдет к нему, чтоб убедиться, все ли на самом деле так легко и хорошо, как сказали шаманята. И потом — кто-то же должен за ним ухаживать?
Но к Родомилу Дана не пошла. Она грела Младу ноги в корыте, набрав теплой воды из самовара, потом растирала ему спину и грудь, кутала в одеяла и поила горячим чаем. И велела Добробою к рассвету стопить баню. Млад долго не мог согреться, но был так счастлив от ее заботы: от ее прикосновений, от ее ворчливых слов, которые она говорила с нежностью в голосе, от ее взгляда, полного участия и, наверное, любви. У него сжималось и трепетало сердце от мысли, что этого могло и не быть, и засыпал он в тревоге: а вдруг она уйдет?
Ему снились пожары в Новгороде. Когда-то на суде новгородских докладчиков он увидел будущее — за одно мгновение перед глазами открылась даль, вереница ярких образов. Теперь он разглядывал эти образы в подробностях…
Золоченый лик Хорса топорами сбивают с высокого шатра крыши капища. Он катится под гору к воде — сияющий, раскаленный — и падает в Волхов. Вода вскипает на миг, шипит, и облако пара, похожее на ядовитый гриб, уходит в небо. Солнечный лик опускается на дно: медленно и плавно раскачиваясь, свет его постепенно меркнет в темной глубине, пока последний луч, блеснув из воды, не гаснет окончательно. Во сне Младу кажется, что в Волхове утопили солнце, потому что черный дым пожарища затягивает небо, и сквозь него не пробивается ни один луч.
Женский вой надрывает сердце: словно плакальщицы на тризне, они провожают Хорса в небытие — им страшно. А вдруг солнце никогда больше не глянет на Новгород? Шатровая крыша капища пылает гигантским костром, взлетающим высоко над стенами детинца, и сажа пятнает белокаменные стены посадничьего двора…
На Перыни волхвы закрывают громовержца своими телами, но падают к его ногам под градом стрел. И кровь льется на ноги бога грозы. Кровь льется со стен капища Ящера, превращенного в осажденную крепость. Но падают горящие дубовые двери…
Кровь пятнает мостовую торговой стороны, когда копыта боевых коней врезаются в толпу. Людей копьями гонят на берег Волхова и толкают в воду. Стон и плач, детские крики, и страх, страх, словно черная завеса дыма, повисают над Новгородом.
Грохот взрывов доносится с юга — каменные изваяния богов обращают в пыль пороховыми зарядами. И снова черный дым медленно поднимается в небо…
Ветры не дуют с воды, душное марево, пахнущее гарью, клубится прямо над головами, а на вечевой площади стоят темные скелеты виселиц, и тела повешенных неподвижны: словно время застыло, остановилось, оборвалось вместе с гибелью богов. И одинокий удар вечного колокола — тягучий и долгий — постепенно начинает казаться звоном в ушах.
И лишь одно огромное белое облако на фоне черной сажи и черной крови поднимается над Ильмень-озером: Михаил Архангел, словно на сказочном корабле, вплывает в Новгород. На нем алый плащ, за спиной его белоснежные крылья, огненный меч спрятан в ножны, а в руках он держит высокий крест, чуть приподнимая его над головой. Крест, пылающий белым пламенем с радужными разводами — таким огнем горит сера. И только приглядевшись, Млад замечает — нет, это всего лишь золото, не пламя.
8. За князем
Он проснулся, не проспав и трех часов — еще затемно. Рядом уютно посапывала Дана, свернувшись в клубок у него под боком. Млад выбрался из-под одеяла, укутал ее поплотней и, зевая, вышел в столовую.
Добробой топил печь и баню одновременно, при этом варил кашу, кипятил самовар, подметал полы и готовил для бани веники. Ширяй, разумеется, еще спал.
— Ты как, не простыл, Млад Мстиславич? — спросил он, пожелав Младу доброго утра.
— Да что мне будет? — махнул рукой Млад.
— А с нами когда наверх пойдешь?
— А что, уже тянет?
— Конечно, — пожал плечами Добробой.
— На Коляде, денька через три-четыре. А лучше бы — через неделю, — Млад снова зевнул. А потом похолодел: ему никогда не приходило в голову, что во время подъема шаман уязвим. Летом, когда целая деревня держит его наверху, конечно, ничего случиться не может. А что будет, когда они поднимутся втроем, и внизу никого не останется? В этот раз Родомил сумел его защитить, но если бы не поддержка богов, никто не знает, чем бы это закончилось.
Млад прикинул, кому он успел рассказать о предстоящем подъеме, кроме Даны и шаманят. Волхвам на капище? Да их разговор мог услышать кто угодно! Неужели где-то в университете у Градяты есть осведомитель? И потом, кто-то же принес медикам мазь от ожогов…
— Чаю надо выпить и к Родомилу идти… — сказал Млад, думая о своем.
— Да ты чего, Млад Мстиславич? — Добробой всплеснул руками, — Ты ж не ел ничего почти двое суток! Подожди, скоро каша поспеет, и каравая ты вчера не пробовал, и молока я принес…
Млад и забыл об этом — есть совершенно не хотелось. И когда шаманенок успел сбегать в Сычевку за молоком?
— Давай каравай с молоком, да побегу я…
— А баня? Чего я баню-то топлю?
— Успеется в баню… она еще часа три топиться будет.