Он улыбнулся и хотел ее обнять, но она отстранилась и поднялась.
— Мне вовсе не до шуток! Мне не нравится, когда ты так шутишь, и когда ты говоришь о том, что в следующем году придут новые студенты! В этом есть что-то чудовищное. Словно человеческая жизнь ничего не стоит!
— Дана, человеческая жизнь, конечно, стоит дорого, но твоя жизнь в несколько раз дороже моей. Потому что я не могу рожать сыновей. И над человеческой жизнью есть много других вещей, которые стоят еще дороже — наша вера, наша независимость, наша земля, наши боги.
— Нашим богам наплевать на нас! Почему ты должен защищать их, если они не могут защитить тебя?
— Это не так. Им вовсе на нас не плевать, они просто не вмешиваются в наши дела, и это очень хорошо, иначе бы люди оставались немощными младенцами, которые самостоятельно не могут ступить ни шагу. И они помогают нам, когда считают нужным. Только глупо надеяться на богов и ждать от неба чудес! Чудес не бывает! И ополчение, ушедшее в Москву, не прилетит сюда на облаке в одночасье! Не боги отправляли его из Новгорода, не богам его и возвращать! Мы все, все, понимаешь, должны отвечать за решение веча! Мы своими руками оставили Новгород без защиты, так какое мы имеем право требовать от богов помощи?
— Младик, ты, насколько я помню, ополчения в Москву не отправлял. Ты сделал все, что мог, чтобы оно осталось здесь. И о чем ты теперь мне говоришь?
— В том-то и дело: я сделал все, что мог, а не то, что должен. А я должен был остановить его.
— Чернота Свиблов умирать не пойдет, — Дана сжала губы, — и его серебро останется при нем, даже если немцы возьмут Новгород.
— Мне нет дела до совести Черноты Свиблова. Я виноват в том, что позволил ему говорить со степени, и Новгород виноват. За это мы и расплатимся.
Они еще спорили о войне, и о человеческой жизни, когда в дом ввалились шаманята: усталые и очень довольные собой, с грудой железа в руках.
— Млад Мстиславич! Смотри, сколько мы всего раздобыли! Там еще есть, на санках — в руках не унести было, — Ширяй с грохотом вывалил на пол свое снаряжение, Добробой сделал то же самое и пошел за следующей партией.
— Ну, и как ты в поход все это за собой потащишь, если из Новгорода до университета донести не смог? — улыбнулась Дана.
— Как-как… — Ширяй задумался и промолчал.
— Не смейся над ним, — Млад поднялся навстречу шаманятам, — а вас что, кто-то берет в ополчение?
Он спросил это просто так, отлично понимая, что на этот раз не удержит их дома. Не имеет права держать.
— Млад Мстиславич, это не честно. Мы, между прочим, пересотворение прошли, и сами можем решать.
— В мою сотню пойдете, и всегда рядом со мной будете, как самые желторотые… — он скрипнул зубами, — отроками, так сказать.
— Ты — сотник? — глаза Ширяя загорелись.
В дом зашел Добробой и вывалил на пол два довольно приличных каплевидных щита, стеганки, кожаные оплечники, спутанные между собой ремни и поясные сумки.
— Показывайте, что раздобыли, — вздохнул Млад.
Дана поднялась зажечь свечи, Добробой, не успев раздеться, кинулся ей помогать.
— Пока Добробою кольчугу искали, мне уже не хватило, — ответил Ширяй, — но я завтра пойду опять, говорят, еще должны привезти из деревень.
— Погоди-ка, — Млад подошел к сундуку, в котором хранил шаманское облачение, — сейчас… поищем.
Ему доспехи достались от деда, а меч он позднее купил сам. Давно, будучи студентом — хотел быть как все, взрослым мужчиной, держащим в сундуке оружие. Но, кроме дедовой кольчуги, была у него и еще одна, доставшаяся ему на войне с татарами, только он из нее когда-то вырос. Он вытащил ее на свет, с трудом поднял перед собой, осматривая со всех сторон и велел Ширяю примерить. Дана подошла к Младу, с любопытством заглянула в сундук и попыталась поднять дедову кольчугу.
— Нет, Младик, объясни мне, пожалуйста, как они понесут это на себе? Если мне ее даже не поднять?
— Это в руках тяжело, а на плечах — не чувствуешь, привыкаешь быстро. Зато когда снимаешь — словно летишь, — он улыбнулся.
— Ты хочешь сказать, вы пойдете по морозу в этом железе?
— Ну конечно. Нести тяжелей.
Четыре дня прошло, словно один час. Тихомиров по свету заставлял студентов упражняться с оружием, а когда темнело, обучал профессоров более сложным вещам: как строить сотню против пехоты, как — против конницы, как перестраиваться в бою, как оборонять стены, как — ворота крепостей. Конечно, трех оставшихся дней ему не хватало, и Млад возвращался домой ближе к полуночи. Только на третий день дружинник отпустил их рано, едва стемнело: из Новгорода ополчение выступало в пять утра, а университет должен был выйти на пару часов раньше. Обозы с продовольствием и пушками тронулись за сутки до ополчения.
Млад пришел домой, надеясь поужинать, и остолбенел на пороге: за столом вместе с шаманятами сидели две девочки. Одну из них он запомнил хорошо — она плясала на капище в Карачун, вторую видел только мельком, в Сычевке. Очевидно, это к ней каждое утро Добробой бегал за молоком, задерживаясь до вечерней дойки.
— Млад Мстиславич, тебя Дана Глебовна к себе звала… — Ширяй нисколько не смутился, Добробой же покраснел и смотрел в пол.
— Да… — Млад кашлянул и попятился, — да, конечно… Я сейчас уйду… только мне надо будет вернуться. Собраться там…
— Да все ж собрано давно! — усмехнулся Ширяй.
Младу оставалось только кивнуть: все идет своим чередом. Шаманята только кажутся ему мальчишками. А на самом деле, они идут воевать, и никто не знает, вернутся ли они домой. Он и без них собирался к Дане.
Во дворе его догнал раздетый Добробой.
— Млад Мстиславич… — он снова потупился, — ты прости…
— Да что ты, Добробой. Так и должно быть.
— Ну, понимаешь… Ты не думай… Но если меня убьют… Вдруг у нее сын мой останется?
— Добробой, все будет хорошо, — Млад взял его за плечо, — тебя не убьют. Иди, ты замерзнешь. И… поспите хоть немного. Переход тяжелый.
Он не хотел никаких видений, он не хотел смотреть в будущее, он не хотел его знать. Но совершенно отчетливо увидел берег Волхова и девочку из Сычевки над обрывом — она забеременеет. Она будет стоять на берегу и смотреть в сторону Новгорода — ждать своего Добробоя.
— Она будет ждать тебя, — сказал он шаманенку, — она тебя дождется.
Дана была нежна с ним. Она была так нежна, и так не похожа на саму себя… И Млад в первый раз подумал: может быть, он никогда ее не увидит. А если увидит — то очень нескоро. А еще вспомнил о том, что он уйдет, а Родомил останется в Новгороде — они виделись с ним, он приезжал и предлагал остаться, говорил, что ему нужен волхв. Но Млад только покачал головой: то будущее, что он видел на Коляду, не оставляло ему выбора. Университет — его семья, его община, его дом. Отправить их умирать, а самому остаться?
И нежность ее после воспоминания о Родомиле показалась ему жалостью. Он гнал от себя эту мысль, он не хотел отравить ею последнюю ночь, но никак не мог от нее отделаться.
Дана кормила его ужином, но сама не ела — сидела рядом и смотрела на него.
— Я приготовила тебе кое-что… — вспомнила она вдруг, — только не вздумай смеяться надо мной…
— Я не буду смеяться, — серьезно ответил он.
— Я сама сшила… Как умела, конечно. Но это очень хорошее сукно… — она достала из сундука серую рубаху, — я три ночи ее вышивала… Она очень теплая.
Млад поднялся из-за стола — ее забота тронула его и заставила замереть сердце.
— Этот узор оберегает от ран. В Сычевке все бабы сейчас его вышивают. Примерь.
Это было очень хорошее сукно: мягкое, тонкое и теплое. Дана напрасно прибеднялась — Млад никогда не думал, что она умеет так хорошо вышивать.
— Это чтоб… чтоб тебя не ранили, — Дана провела рукой по его груди, — нравится?
Он кивнул, растроганный.
— А плащ я просто купила, — она снова нагнулась над сундуком, — я хотела соболя, но не нашла, это ласка. Он легкий, и идти нетяжело, и спать в нем можно. Ты же сам и не подумал о плаще.