Еще два дня прошло в разговорах с судебными приставами: пустых, в общем-то, разговорах. Говорили они в основном о женщинах, о ценах на торге и о делах в ведомстве Родомила. Млад слушал их вполуха и иногда рассказывал что-то о себе. Но почему эти люди, добрые к нему и делящие с ним его неволю, должны были разделять и его уныние?
Млад не видел, как уходило ополчение, но знал, что оно уходит. И даже если бы он вышел из подвала и лег на их пути, это ничего бы не изменило - его бы просто раздавили копыта коней ладожской дружины.
Необратимость не прошлого, но будущего никогда еще не терзала его с такой силой, с такой безысходностью. Он на самом деле хотел выйти на свет, наплевав на то, что его не станут слушать, а скорей всего убьют. Но вовремя сообразил, что после этого сможет лишь сказать: «я сделал все, что мог». Это и останется начертанным на его могильном камне…
Весь день он провалялся на широком ложе, утопая в перинах, пряча лицо в подушках, заперев дверь изнутри, чтобы охрана не докучала ему бесконечными и пустыми разговорами. Есть ему тоже не хотелось. И невозможность выйти на свободу - не для того, чтобы говорить, а просто так, идти куда глаза глядят - мучила его в тот день до дрожи.
Утром к Младу стучали робко, а в обед - требовательно. Он открыл из вежливости. Они не поняли и пытались его развлечь - Младу с большим трудом удалось выпроводить их вон. Он перебирал в голове способы исправить сделанное и не находил ни одного, и это снова приводило его к безысходности и ощущению необратимости - неотвратимости - будущего.
В ужин к нему снова стучали, но на этот раз он оказался умней и открывать не стал - нетронутый обед так и стоял на столе. Часа через два к нему начали стучаться снова - Млад уже не думал об ополчении, а снова вспоминал вече и не представлял, как после этого сможет появиться перед людьми… Стук повторился - настойчиво и громко. Он не хотел открывать, он хотел, чтобы его оставили в покое: говорить с судебными приставами об их женщинах и улыбаться он сегодня не мог.
- Младик, открой, - вдруг раздался уверенный голос Даны.
Он не сразу понял, что это происходит на самом деле. Он не надеялся, что она может появиться здесь, и даже испугался. И после того, что было с ним на вече, он боялся посмотреть ей в глаза: не хотел пятнать ее своим позором.
Он скатился с постели, и руки дрожали, когда он отодвигал засов.
Она стояла на пороге - в шубе, красивая и гордая, как княгиня, и Млад отступил на шаг, опустив голову.
- Ну что, чудушко мое? - она улыбнулась и перешагнула через порог. - Ты неплохо устроился.
Он отступил снова и пожал плечами. Но не выдержал, закрыл лицо руками и сел на постель - ему нечего было стыдиться, но смотреть ей в глаза сил не хватило.
Дана сначала растерянно стояла на пороге, а потом решительно закрыла дверь на засов, подошла к нему и скинула шубу на пол.
- Младик… - ее рука коснулась его волос, - чудушко мое милое…
Она опустилась перед ним на колени, взяв его за руки. Он покачал головой, не отнимая рук от лица. Словно в ладонях сосредоточилась, собралась, как вода перед запрудой, вся боль последних дней; весь ужас того, что с ним произошло, предстал перед ним без прикрас и уловок, позволяющих обмануть самого себя.
- Младик, ну перестань. Посмотри на меня, - в ее голосе зазвенели слезы, - перестань. Все прошло, все будет хорошо, слышишь?
- Дана, - шепнул он, - Дана…
- Дай я обниму тебя, чудушко мое… ну?
Он прижал ее к себе, все еще сомневаясь, что она сидит перед ним и дотрагивается до него.
- Дана… - он сглотнул, - как хорошо, что ты пришла… Я боялся… Я боялся…
- Чего ты боялся? Что я не приду?
- Нет. Что ты никогда… никогда не захочешь…
- Ты иногда бываешь наивен, как дитя. Младик, ты плохо думаешь обо мне.
- Наоборот. Я думаю о тебе хорошо, - он натянуто улыбнулся.
- Знаешь, я, может быть, и не выхожу за тебя замуж, но я никогда не предам тебя.
Через три дня после ухода ополчения из Новгорода, ночью, Родомил увез Млада домой, в университет.
Часть III. Война
Девушки, гляньте,
Девушки, утрите слезы.
Пусть же сильнее грянет песня,
Эх, да наша песня боевая!
Глава 1. Сборы