Начались занятия, к середине подошел холодный месяц просинец. Млад ни разу не был в Новгороде, да и из дома старался выходить как можно реже. Студенты приходили к нему домой несколько раз - от каждой ступени и от всего отделения: уверяли в том, что считают его честным человеком, и выражали готовность постоять за его честь на вече. И если Новгород еще раз попробует обвинить его в измене, они ничего не испугаются - им не впервой доказывать новгородцам свою силу. От такого заступничества Млад отказался, но ему дали понять, что его никто не спрашивает.
Ни ректор, ни декан на этот раз не говорили о том, что он поступил глупо и недальновидно - покровительство посадницы, князя и главного дознавателя вполне убедило их в обратном, они лишь посоветовали впредь быть осторожней и выбирать союзников посильней. Их тоже тревожило будущее, они тоже ждали беды за уходом ополчения.
А однажды рано утром университет разбудил набатный колокол, и весть разлетелась по теремам быстрей ветра: семидесятитысячное войско Ливонского ордена, заручившись поддержкой Польши, Швеции и Литвы, осадило Изборск.
Эту новость Младу принес Ширяй - шаманенок всю ночь гулял вместе со студентами, и набат застал его спящим где-то на пустой лавке в коллежском тереме.
- Млад Мстиславич! - Ширяй распахнул дверь в спальню. - Вставай! Война!
Шаманенок был радостно возбужден и полон решимости идти в ополчение: ничего страшного в войне он не увидел.
- Ты оказался прав, Млад Мстиславич! И если они после этого не попросят у тебя извинений - потребуем силой!
Млад сел на постели. Он проснулся легко, - наверное, в глубине души ждал этой новости каждое утро.
- Ширяй, лучше бы я оказался неправ… - тихо сказал он и начал одеваться. И только потом до него дошел весь ужас происшедшего: война. Неотвратимое будущее медленно, но верно становилось настоящим. Так быстро? Ополчение ушло чуть больше трех недель назад и едва ли добралось до Тулы.
Набат, гудевщий над университетом, вторил звону вечного колокола. И студенты, и наставники, зевая, бежали к главному терему. Когда Млад вместе с Ширяем и Добробоем добрался до крыльца университета, там уже стояли ректор, деканы всех пяти отделений и глашатай из Новгорода.
Новгород звал студентов на вече - только набатный звон давал им это право. Глашатай прибыл от Совета господ, и Млад подумал, что вести пришли из Псковской земли за несколько часов до того, как зазвонил вечный колокол.
Ректор предлагал выбрать представителей от каждой ступени, но студенты, не слушая его, с криками направились к Волхову - почти две тысячи молодых, горячих голов. Они боялись, что война кончится без них…
Ректор, ссутулившись, спустился с крыльца и велел запрягать сани. Наставники собрались вокруг деканов, но те ничего толком сказать не могли, кроме того, что надо догонять студентов и хоть как-то сдерживать их молодецкий пыл.
- Так что? - спросил кто-то. - Неужели воевать их отпустим?
- Это две тысячи здоровых парней, - скрипнув зубами, ответил ректор, - никто не позволит им сидеть за книгами… Есть, конечно, надежда - Псков ведь отделился. Может, в этот раз пронесет… Откажутся новгородцы помогать соседу, и наши ребята дома останутся.
- Тогда псковичей разобьют за две недели, и будем мы немцев под стенами детинца встречать, - зло ответил на это Пифагорыч. - Нечего по библиотекам отсиживаться! Псковская земля, новгородская - немцам без разницы…
- Кто знает? Может, у немцев пыл пропадет. Да и ополчение наше вернется…
- Дождешься его теперь, ополчения… Пока оно вернется, от наших мальчишек уже ничего не останется. Полчища ведь идут, полчища!
- Тех, кому семнадцати не исполнилось, не отпускать!
- Сами побегут…
Наставники помоложе потихоньку двинулись к Волхову пешком, для стариков запрягали сани. Млад осмотрелся: ему вовсе не хотелось идти в Новгород и стыдно было признаться самому себе, что он боится вновь увидеть лица новгородцев.
Дана стояла чуть в стороне, одна, опустив голову: женщине не стоило появляться на вече. Здесь, в университете, она была своей, все привыкли к тому, что она наставница, и новые студенты принимали это как должное. Новгород же мог этого не понять.
Млад подошел к ней и взял за руку.
- Младик, я знала, что ты прав… Еще в Карачун… Ты ведь тогда в первый раз увидел войну, правда?
Он кивнул.
- И этим девочкам ты тогда говорил… ты помнишь? - она подняла на него глаза - влажные, большие и печальные.
Он снова кивнул.
- Пойдешь на вече? - она провела рукой по его плечу.
- Да.
- Может быть, тебе пока не надо?