Зыба нашептывал что-то Ширяю на ухо, но не заговор - он не был волхвом, - и, прислушавшись, Млад понял, что тот шепчет всего лишь слова утешения, бессвязные и теплые. Сам же Млад ничего не мог выговорить: в горле стоял ком, и на лбу выступали капли пота - он ощущал боль ученика почти как свою. И по телу тоже пробегала судорога, и стоны едва не срывались с губ, и голова кружилась, и зубы скрипели: он надеялся, что его волховская сила принимает хоть немного страданий Ширяя на себя. И если в бою время летело быстрей ветра, то теперь вытянулось в тонкую бесконечную нитку, как капля густой смолы… Лучше бы Млад поменялся с ним местами - ему было бы легче.
Когда отец перестал шептать заговор, Младу показалось, что за окном скоро начнет светать, хотя на самом деле прошло не больше часа.
- Ты очень сильный парень, - сказал отец и погладил посеревшую щеку Ширяя. - Мне осталось только перевязать.
Млад едва не расплакался от облегчения, но Ширяй не разжал зубов и продолжал вздрагивать.
- Ничего, ничего… - вздохнул Зыба, - скоро отпустит. Вытри ему лицо.
Млад не сразу понял, что это ему.
- Что тебе нужно для твоего шаманского настоя? - спросил отец.
- Зачем? - снова не понял Млад.
- Хорошая вещь, - улыбнулся отец. - Шаману больше подойдет, чем кипяток. А ему надо пить много воды.
- Можно просто сладкий сбитень, - пожал плечами Млад. - В настое несколько медов и десяток трав.
- Где бы еще раздобыть мед! - подмигнул ему отец. - Я-то надеялся приберечь для других…
Он выдернул палку из зубов Ширяя и швырнул в кадку с мусором. Зыба с любопытством крутил в руках окровавленный обрубок руки, разглядывая срез, сделанный отцом, поворачивая его под разными углами к свету, - Млад прикрыл глаза, чтобы не видеть этого.
- Ты мастер, Мстислав, - сказал Зыба и хотел отправить обрубок туда же - в мусор, но Ширяй замотал головой и потянулся правой рукой к рубахе Зыбы. И не сразу понял, что схватить рубаху ему нечем…
- Отдай мне, - сказал он зло и твердо, глухим, надтреснутым голосом, - это мое.
- Да зачем оно тебе? - усмехнулся Зыба.
- Не твое дело.
- Забирай, - хмыкнул он и водрузил кусок мертвой плоти Ширяю на живот. Тот вцепился в обрубок левой рукой, и по лицу его прошла корча.
- Мстиславич, пожалуйста… - шепнул Ширяй и посмотрел на Млада с надеждой, - возьми, пожалуйста… Упадет…
Млад кивнул и сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну.
Он кутал Ширяя в свой плащ - тот дрожал от холода, и горячий сбитень не помогал ему согреться.
- Мстиславич, если я засну, ты им не отдавай мою руку, ладно? - шептал шаманенок. - Я знаю, они ждут, когда я усну.
- Не отдам, - кивал Млад. - Спи, ничего не бойся.
- Холодно…
- Это из тебя много крови вытекло. Заснешь и согреешься, - Млад положил руку ему под голову, обнимая оба плеча. - Так теплей?
- Теплей.
- Спи.
Когда Ширяй наконец задремал, к Младу неслышно подошел отец.
- Спит? - спросил он шепотом.
Млад кивнул.
- Больше я никогда не пущу тебя туда, - отец кивнул на загородку в углу палаты.
- Почему? - спросил Млад.
- Потому что я думал, тебя вынесут оттуда. Мне хватало одного больного, чтоб еще возиться с тобой, - отец поморщился.
- Но меня же не вынесли? - улыбнулся Млад.
Отец пожал плечами - он не сердился, он переживал. С тех пор, как Младу минуло шестнадцать лет, он научился понимать, когда отец сердится по-настоящему, а когда просто ворчит.
- Давай руку у него заберем, - отец кивнул на Ширяя. - Нехорошо это. Правда, вонять начнет.
Млад покачал головой:
- Не надо.
- Лютик, ты как дитя! Я понимаю, ему очень тяжело. Да, ему будет больно, но так надо. Ему будет еще больней, когда вместо своей руки он увидит гниющую плоть. Многие так делают, я сотни раз это видел: поплачут наутро и успокоятся.
- Не надо, - повторил Млад, качая головой. - Он не такой, как все. Он шаман, он… Он гораздо уязвимей остальных, понимаешь? Я боюсь за его рассудок.
- Я тоже, - отец сжал губы. - Если бы он бился головой об стену, или кидался на всех, или нес какую-нибудь ерунду - я бы не боялся. Но он становится одержимым, только когда речь идет о том, чтобы забрать руку. А это нехороший знак.
- Бать, оставь его. Не надо делать этого против его воли. Я завтра с ним поговорю.
- Смотри. Если хочешь, я принесу тебе тюфяк - все равно ведь не уйдешь.
- Принеси. Я его еще немного погрею - он мерзнет.
Перед рассветом Млад ушел к своей сотне, а вернулся в лечебницу незадолго до полудня. Он ни разу не был тут днем и замер, открыв двери: солнечный свет широкими полосами проходил через цветные стекла множества окон, ложился на стены, дополняя тонкий узор, и словно раздвигал своды - палата показалась огромной и удивительно светлой. Деревянные нары уродовали ее, но не могли затмить великолепия.