Дана стащила с Млада рубаху: прозрачная, сухая пленка, покрывавшая рубец на груди, лопнула, образовав глубокую трещину, сочившуюся сукровицей. Родомил, ходивший из угла в угол, подошел к лавке, где сидел Млад, и нагнулся, рассматривая рану.
- Ты закрыл мне свет, - проворчала Дана, промакивая сукровицу полотенцем.
Родомил не обратил на ее слова внимания.
- Что он сделал перед тем, как уйти? - спросил он Млада. - Ведь ты был сильней его? Или мне это показалось?
Млад помолчал: он еще не успел обдумать происшедшее. У него болела порванная губа - гораздо сильней, чем рубец на груди, - и мешала ему сосредоточиться. На лице почти не осталось следов драки, разве что чуть ниже виска наливался кровью неподдельный синяк и потихоньку сползал под глаз. Немного побаливал разбитый нос, и горела ободранная ногтями Градяты шея. Словно драка эта не была настоящей, словно все произошло понарошку. Млад тронул губу пальцем: ему казалось, она разорвана, самое малое, на полвершка, на деле же палец с трудом нащупал махонькую ранку в углу рта.
- Не шевели руками, - велела Дана.
Родомил сел за стол и повторил вопрос:
- Что он сделал, а? Что это было?
- Он не мог меня убить. И я его - тоже, - сказал Млад, пропуская вопрос главного дознавателя мимо ушей. - Он понял это и захотел уйти. Рано или поздно сила бы его иссякла, и тогда ты взял бы его голыми руками. Я не знаю, как это выглядело со стороны, но мне казалось, что от его удара головой в нос у меня должны были проломиться кости…
- Мне тоже так показалось, - заметила Дана. - Я думала, он тебя покалечит.
- А между тем, даже кровь из носа не пошла.
- Что ты хочешь этим сказать? - спросил Родомил.
Млад ничего не хотел этим сказать. Он просто рассуждал вслух, надеясь уложить в голове то, что понял в тот миг, когда падал в снег, выпуская из рук Градяту. И еще оттягивал время, чтобы не обмануть Родомила.
- Вы видели белый огонь? Огонь, которым горит сера? Или его видел только я?
- Я видел короткую вспышку. Как будто лезвие мелькнуло в воздухе и исчезло, - Родомил снова нагнулся к рубцу на груди Млада, - и его движение соответствовало этой ране.
Он вдруг подошел к двери и снял с гвоздя полушубок Млада.
- Ты можешь сказать хотя бы, что ты чувствовал? - опять спросил Родомил, разглядывая нетронутый волчий мех.
- Он воспользовался силой, которая ему не принадлежит, - вздохнул Млад. - Он не должен был этого делать так откровенно. Он выдал себя… Он выдал их всех… И… мне не надо спрашивать богов, кто питает их этой силой…
Родомил подался вперед, глаза его вспыхнули, как у охотничьего пса при виде дичи.
Млад отвернулся и спрятал глаза:
- Я не хочу сейчас говорить об этом. Я должен это понять. Я этого пока не понимаю.
Суд новгородских докладчиков, состоявший из десяти человек - по двое от каждого из пяти концов, - встретил Млада презрительным напряженным молчанием. Мишина мать, заплаканная, утиравшая глаза кончиком платка, взглянула на него, как и положено смотреть на убийцу единственного сына, и Млад подивился, почему она не кинулась на него с кулаками у самого порога. Рядом с ней сидел отец Константин - ненависть остро кольнула в грудь, а ведь Млад никогда не испытывал ненависти, он считал, что вообще на нее не способен. А тут неожиданно разглядел в проповеднике не противника, не виновника смерти мальчика - врага. Так же как огненный дух, поднимая меч, видел перед собой врага, а не противника. Зримая черта пролегла между своими и чужими, как на войне, и отец Константин стоял по другую ее сторону; Млад ощутил эту черту внезапно, увидел ее так ясно, будто кто-то натянул между ними прочный канат.
Накануне Млад тоже хотел убить врага, но это был явный враг, враг, не скрывавший своих целей. Теперь же перед ним сидел враг совсем другой - враг, которого нельзя убить, которого нельзя даже объявить врагом. Потому что мирная его проповедь, кажется, не несет в себе войны…
И в то же время отец Константин не шел ни в какое сравнение с Градятой: Градята знал, что делает и зачем. Градята, опасный и сильный, служил своим целям безвозмездно; этот же проповедник не знал, кому служит. Он не видел и не слышал своих богов, он даже не знал, как такое возможно. Он походил на кинжал - бездумное орудие в чьих-то руках, на прикормленного пса, верящего хозяину a priori, за сытость.
Презрение к проповеднику, не слышащему своих богов, мешаясь с ненавистью, рождало омерзение и неприязнь к самому себе: если враг стоит выше, это поднимает человека над собой, делает сильнее; если же враг не стоит тебя и побеждает - чувствуешь собственную никчемность.