Млад обогнул университет справа и вышел на крутой берег Волхова, разглядывая небо на севере. На открытом пространстве ветер задувал еще сильней - холодный, недобрый ветер: внезапным его порывом едва не снесло треух с головы, набило снежной крупы за воротник и дернуло полы полушубка.
- Что, дед Карачун, тебе не нравится, что я задумал? Так не у тебя же спрашивать буду, - усмехнулся Млад.
Ветер хлопнул по лицу широкой, тяжелой ладонью, взвился с тонким воем вверх и растекся по берегу юрким поземком, словно змей.
Млад еще раз посмотрел на небо и свернул к университетскому капищу.
Там вовсю готовились к празднику: студенты носили дрова для костров и смолили факелы, три волхва что-то бурно обсуждали, водя пальцами по небу, сычёвские мужики расчищали снег.
- Здорово, Млад Мстиславич! - наконец заметил его один из волхвов. - Что скажешь?
- Буран будет к ночи. Начинайте раньше и костры не ставьте высоко - к теремам искры полетят.
- Так северный же ветер, как же к теремам?
- С Волхова дунет - как раз в ту сторону и получится, - пожал плечами Млад.
- Хорошо, что предупредил. Настоящий Карачун, ты чуешь? - волхв подмигнул Младу.
- Ага, - рассеянно кивнул Млад, - красиво должно получиться.
- Что-то ты сегодня невесел. Видал, пол-университета вслед за тобой вчера угли из печек таскали?
- Видал… - вздохнул Млад, поморщившись.
- Уел ты Осмолова, да как уел! Не хочешь сегодня на празднике выступить?
- Нет, я ночью подняться хочу.
- Силы бережешь? Ну, давай. А что это вдруг - подняться? Обязательно сегодня?
- Шаманская болезнь начинается, почти месяц не поднимался. А тут такая ночь…
Дана ждала его - сегодня она была одна, Вторуша сидела дома, в Сычёвке.
- Я думала, ты еще затемно придешь, - она сама сняла с него треух и отряхнула, приоткрыв дверь в сени.
- Сегодня буран будет, я на капище ходил, предупредить.
- Мед будешь пить?
- Нет. Воды выпью, - Млад снял валенки и пошел за стол.
- Что это ты? Никак наверх собрался?
- Ага.
- Жаль, - вздохнула Дана, приподнимая плечи, - такая погода сегодня… Я думала, мы до вечера тут останемся…
- Так и останемся, если ты хочешь, - пожал плечами Млад.
- Я совсем о другом, чудушко, - она посмотрела на него исподлобья.
- А… - догадался Млад. - Нет, не надо… Перед подъемом - не надо бы. Но если ты хочешь…
- Нет, милый мой, я как-нибудь переживу.
- Тогда просто посидим, а? Только перед праздником мне надо домой заглянуть. Ширяй, представь, вчера руки обжег…
- Что, и он тоже? - Дана покачала головой. - Если ты думаешь, что подал пример только студентам, так нет: в Новгороде вчера было то же самое - давние споры решали.
Она села за стол, плеснула ему теплой воды из ковша и переспросила:
- Может, чуть-чуть патоки добавить?
- Не надо. Мне и так тяжело будет подниматься. И погода сегодня такая…
- А что это тебя наверх потянуло? Дождался бы хорошей погоды.
- У меня шаманская болезнь начинается. Месяц не поднимался, - повторил Млад, пряча глаза, и нисколько не солгал: утром он проснулся с сосущей тоской в груди и болью в суставах.
- Младик, что-то мне это не нравится… Ты мне не врешь?
- Нет, - поспешил ответить он.
- А ты не для Родомила ли, часом, собрался наверх?
Млад покачал головой и потупился: он ненавидел что-то скрывать именно потому, что врать ему никогда не удавалось достоверно.
- Младик, не смей этого делать, слышишь?
Он взял ее за руку и снова покачал головой:
- Дана, я сам решу… Я сильный шаман, я знаю, что делаю. Не надо, я не хочу это обсуждать…
До вечера они просидели у Млада, вчетвером, и даже позвали Хийси в дом, чего не делали и в сильные морозы. Пес нерешительно остановился на пороге, и Младу пришлось его подтолкнуть. Хийси огляделся и прилег у входа, понимая, что ему оказана великая честь и злоупотреблять добротой хозяев не стоит.
Пока топилась печь, они рассказывали страшные сказки, как и положено в этот день: под завывание ветра за окном, в сумрачном свете самого короткого дня. Шаманята ежились, но храбрились, Дана же бледнела и прижималась к боку Млада, отчего его рассказы становились еще мрачней и угрюмей.
- Долго выслеживал старый охотник шатуна, три дня ходил за ним по лесу, на четвертый день наткнулся на свежий след. А медведь словно почуял слежку, на дневку не остановился. Пока охотник его догонял, темнеть стало - зимой в лесу быстро темнеет. Оглянуться не успел охотник, а уже не сумерки, а темная ночь. Вот тогда-то он медведя и увидел: бредет по снегу, еле-еле, не оглядывается: худой, ободранный. Тяжело ему по снегу идти, наст его не держит, сугробы ему по грудь. Охотник в снегоступах поближе подобрался, а окликнуть медведя боязно: сильный зверь, голодный, злой.