Вода в тазах прохладная, приятно освежает, и лишь ощутив ее ласковое течение по коже, я забываю об отсутствии комфорта. Кажется, по этому ощущению прикосновения воды соскучилась каждая частица меня, и в этот миг приходит понимание, как на самом деле мало нужно человеку, чтобы испытать радость. Полностью опустошив тазы, я натираюсь полотенцем, одеваюсь и выхожу в комнату. На глаза попадается зеркало, приделанное к двери платяного шкафа. Я вспоминаю, что с момента пробуждения в пустыне так и не получила возможность увидеть саму себя. Чувствуя, как захватывает дух, подхожу к зеркалу.
Из отражения на меня смотрит молодая девушка. Я вдруг неожиданно легко вспоминаю свой возраст – двадцать четыре. У меня худощавая фигура, которая тонет в просторах рубахи и штанов, большие синие глаза, начинающая шелушиться после солнечных ожогов кожа и длинные волосы. Они мокрые и от того потемнели, но я знаю, что когда они высохнут, то станут холодно-белыми, как снег, и идеально прямыми.
Память внезапно вспыхивает обрывками видений. Так резко, что я невольно хватаюсь за виски.
Обгоревшие, выщербленные останки зданий, развороченный асфальт, люди в черном обмундировании с оружием… Я слышу стрекот. Знаю, что это звук, отнимающий жизни. Он повсюду, совсем близко и далеко. Ощущаю в воздухе запах гари, мертвой плоти и крови… Вижу мертвецов с застывшими лицами и стеклянными глазами… Энергия ненависти и животного ужаса пропитывает все…
Видения прекращаются также быстро, как начались. Я вновь вижу перед собой зеркало, только теперь стою на коленях. Мое дыхание частое и дрожащее, лицо бледное, но слабости в теле, как прежде до этого, нет.
В голове начинают роиться вопросы. Неужели просыпается память? Или это всего лишь игры разума? Что за место, очерненное и окровавленное войной, мне привиделось? Там был какой-то город, но совсем не похожий на примитивное поселение, в котором я нахожусь сейчас…
Тряхнув головой, словно пытаясь усмирить взметнувшийся вихрь мыслей, встаю на ноги. В этот момент из комнаты, где мы разговаривали с Аггай, до меня доносятся приглушенные голоса и какая-то возня. Я подхожу к дверному проему, слышу:
– Ганс, перестань! Мне сейчас не до этого!
Узнаю голос хозяйки, только звучит он полушепотом, с придыханием. Гремят шкафчики, звякает посуда. Я аккуратно перешагиваю через порог.
Аггай сидит на столе, стиснутая в крепких объятиях какого-то мужчины. Ее лицо полыхает, дыхание учащенное. Он елозит губами по ее шее, а руками, запущенными под подол платья, – по бедрам. Увидев меня, женщина тут же меняется в лице, испуганно отталкивает мужчину, слезает со стола и встает, как вкопанная, с видом смущенной девочки.
Незнакомец удивленно смотрит на меня. Он худой, высокий, заметно старше Аггай. Лицо вытянутое, впавшие, как и глаза, щеки покрыты жесткой щетиной. Губы тонкие и потрескавшиеся, волосы бледно-русые, будто выцветшие, с проблесками седины на висках. Одет он в уже знакомые мне серые штаны и рубаху. На шее подвязан цветастый платок – такой же, как те многочисленные платки, которые я видела вчера на лицах местных жителей.
– Простите. – Я тоже смущаюсь и опускаю взгляд.
– Елена, это Ганс, – через чур суетливо представляет гостя Аггай, затем грозно смотрит на него: – Ганс, это Елена. Подруга Макса, которая, как я тебя уже предупреждала, временно живет у меня.
– Привет! – Мужчина лучезарно улыбается. Похоже, он единственный здесь ни капли не смутился.
– Здравствуйте. – Я тоже невольно приподнимаю уголки губ, все еще чувствуя жар в лице.
Неловкая пауза застывает в воздухе, но Ганс быстро разряжает обстановку.
– А мы как раз собирались пообедать! – радостно объявляет он и тут же получает затрещину от Аггай.
Впрочем, сияющие глаза хозяйки и ее тщетные попытки скрыть улыбку говорят о том, что она совсем не сердится. Мне от этого становится смешно, и я невольно подношу рукав к губам.
Странно, но в этот миг будто сам воздух становится уютным и теплым. Аггай приглашает меня за стол, на котором через минуту взгромождаются тарелки и сковорода с чем-то пахнущим так, что от голода сводит скулы, а от наслаждения начинает кружиться голова. Мы едим, разговариваем, Ганс шутит, заставляя всех смеяться, и меня вдруг окутывает ощущение, которое я испытывала разве что в жизни, утраченной вместе с памятью. В доме со мной два совершенно незнакомых человека, которые вообще неясно почему до сих пор не выставили меня прочь – чужую, странную и бесполезную. Но им удается каким-то образом в этом суровом полумертвом мире, среди серости рубах и угрюмого молчания респираторов, в дыму труб и жерновах тяжелой работы создать атмосферу, которая греет мне сердце.