– Феликс, не трогай его, – говорит Аггай на удивление спокойно, будто подобная ситуация для нее не первая. – Я все сделаю, только никого не бей.
Потускневшие глаза женщины застилает бескрайняя обреченность. То самое гадкое, смердящее унижением смирение, когда ради выживания люди забивают в самый темный угол любые принципы и любую гордость, лишь бы уцелеть. Мне неизвестно, откуда я это знаю, но сердце сжимается от горечи и гнева. Это неправильно. Несправедливо. Вряд ли есть что-то более гнусное, чем насилие над тем, кто заведомо не может дать сдачи…
Мои кулаки невольно сжимаются. Я тоже боюсь и знаю, что должна молчать, поэтому стискиваю зубы и стараюсь не шевелиться.
Аггай усаживает Ганса на стул. Он тяжело дышит, стреляет в солдат затравленным взглядом, но молчит.
– Садись, – говорит она Феликсу.
Тот медлит и косится на меня:
– А это что за коза?
– Это… моя гостья, – запнувшись, отвечает хозяйка.
Солдат злобно хмурится и обращается ко мне:
– Сболтнешь кому-нибудь о том, что мы здесь были, закончишь с пулей в башке в пустыне, поняла?
Мои зубы скрипят. Ярость начинает вытеснять страх, но я киваю. Лучше, если незваные гости уйдут, никому не навредив.
– А она ниче так, – с ухмылкой говорит второй мужчина, оставшийся стоять у двери. – Давно таких красивых баб не видел. Даже в Гарфурд ехать не надо. Слышь? Пойдешь с нами? Денег нормально отвалю.
Я поджимаю губы, сдерживая страшные грубости, что вертятся на языке. И тут Аггай неожиданно строго заявляет:
– Феликс, или ты его спровадишь, или я пальцем не пошевелю. Можешь бить меня сколько влезет, но поедешь в госпиталь, если не хочешь истечь кровью. А завтра я расскажу обо всем твоему командованию.
Солдат скалится, точно шакал, глядя на женщину, но потом оборачивается и небрежно бросает:
– Эрих, свали-ка обратно в кабак. Я как закончу здесь, вернусь.
Его спутник тут же поднимает руки в сдающемся жесте и без всяких возражений выходит за дверь.
Подобные ситуации очень похожи на стояние у края пропасти. Ты контролируешь происходящее, но внезапный сильный порыв ветра или легкое головокружение могут привести к непоправимому. Так же и сейчас. Мы все заложники вооруженного пьяного урода, наделенного властью, который пока готов договариваться. Но любая промелькнувшая в его голове мысль о том, что кто-то здесь недостаточно покорен, или потеря контроля кем-то из нас может стать искрой, за которой последует взрыв. Падение в пропасть.
И мое предчувствие, что все так просто не закончится, оправдывается очень быстро.
Феликс двигает к себе табурет, но прежде чем сесть, грубо хватает измазанной в крови рукой Аггай за волосы.
– Еще раз ты посмеешь мне указывать…
В этот миг что-то внутри меня ломается. Угроза последствий блекнет, а на первый план выходит один только гнев. Я вскакиваю и сцепляю пальцы на запястье солдата.
– Убери руки от нее. Она же сказала, что все сделает.
Спокойствие, с которым звучит мой голос, пугает. Прищуренные глаза Феликса удивленно проползают по мне с ног до головы. Он хмыкает, и его ухмылка не предвещает ничего хорошего. В следующее мгновение тяжеленный кулак обрушивается на мое лицо, словно мчащийся поезд.
Мир встряхивается, летит кувырком. Я слышу хруст в переносице, чувствую, как падаю назад, как из ноздрей по губам к подбородку устремляется горячая кровь, ударяюсь головой о стену. Сквозь стремительно надвигающийся туман вижу Ганса. Он вскакивает, но в его лоб упирается дуло быстро выдернутого из кобуры пистолета.
А в следующий миг наступает тьма…
***
Говорят, после драки кулаками не машут. Что ж, похоже, это не мой случай…
В этот раз никаких снов. Забытье кажется мимолетным мгновением. Я открываю глаза, чувствуя жуткую боль во всей голове, и вижу перед собой встревоженные лица Аггай и Ганса. Слабый стон невольно вырывается из моего рта. Я приподнимаюсь на локтях и понимаю, что лежу в кровати, а хозяйка и ее приятель сидят на стульях рядом.
– Как ты? – тут же наклоняется вперед Аггай. Рукой она сжимает окровавленное полотенце.
– Голова болит жутко, – хрипло выдавливаю я, чувствуя в горле металлический привкус.