– На тебя воды не напасешься, подруга, – ворчит она, но все же подносит вожделенное горлышко к моему рту.
Реальность стирается, когда я касаюсь сухими губами прохладного и влажного металла. Вода, словно сама жизнь, втекает в пищевод, внутри все превращается в эйфорию, но ненадолго.
– Хватит, – говорит Соня, едва я успеваю сделать несколько глотков, и забирает фляжку. В этот момент я готова отгрызть ей руку.
Услышав нашу возню, парни оборачиваются. Машина сбавляет скорость и останавливается с жутким скрипом. Блондин усмехается:
– Очнулась? – В его голосе слышится веселье, а в глубоко посаженных глазах плещутся лукавые искорки. – На этот раз запомнила, как нас зовут? Или будем опять знакомиться?
Я напрягаю память, хаос в ней начинает превращаться в некое подобие хронологии.
Первое, что помню, как не хватает воздуха. Я широко открываю рот и не могу надышаться. Затем – яркий слепящий свет, холодный пол под кожей, и эти два парня целятся в меня фонарями и оружием. Я обнажена, растеряна, не понимаю, где нахожусь и как тут оказалась. Помню, как темноволосый что-то говорит, потом укутывает меня в свою рубаху, но в этот момент я проваливаюсь в вязкое забытье, которое сменяется редкими проблесками недолгих пробуждений.
– Дэн… – проговариваю хрипло и слабо, но все же слышно. – А ты – Максим.
Темноволосый тоже улыбается. Мне нравится его лицо: прямой строгий нос, слегка оттененная на загорелой коже тонкая линия губ, храбро выпирающие скулы и карие глаза. Оно мужественное, немного жесткое, но одновременно доброе.
– Помнишь что-то еще? Кроме того, как мы тебя нашли, – спрашивает он.
Пару мгновений я молчу, пытаясь вытряхнуть из памяти другие воспоминания, но она вдруг поворачивается ко мне бездонной пустой чернотой.
– Нет, – с трудом кручу головой, затем бросаю взгляд на себя.
Грубая длинная рубашка, темно-зеленая и заношенная, по-прежнему скрывает мое тело до середины бедер. Она застегнута. Кто-то об этом позаботился, и я мысленно благодарю почти незнакомых мне ребят за то, что обошлись со мной так. Ведь могло бы все обернуться иначе. Вокруг не видно никаких признаков других людей, я слаба и без одежды, а парни молоды и крепки. В их лицах, даже в веселом лице блондина, виднеются въедливые черты суровости. Такая появляется у людей, которые успели повидать многое. Она отпечатывается на сердце и отражается в глазах тенью прожитых передряг, делая многих черствыми и жестокими…
Хотя откуда мне знать?..
– Как себя чувствуешь? – спрашивает Максим. От его взгляда становится тепло и спокойно.
– Лучше. – Я отталкиваюсь локтями от сидения и отстраняюсь от спинки, шевелю пальцами. Тело слушается, хотя каждой клеткой все еще ощущает слабость.
– Есть хочешь? Ты проспала почти двое суток. Пару раз просыпалась, просила воды, но не ела.
Мысль о еде тотчас скручивает желудок в болезненном приступе. Я понимаю, что готова съесть все что угодно, если оно будет хоть мало-мальски съедобным.
– Хочу!
Парни переглядываются, затем многозначительно смотрят на Соню.
– Что?! – возмущенно восклицает та. – Это мое пирожное! Вы ее нашли, вы ее и кормите! И я не виновата, что вы свои пайки уже съели!
Максим хмурится, не сводя с девушки глаз, его губы строго сжимаются.
– Мы скоро вернемся. Я куплю тебе новое.
Соня фыркает и сдается:
– Купишь два!
Она лезет рукой в карман штанов, вынимает оттуда небольшой сверток коричневой бумаги и протягивает мне. Ее лицо без слов говорит о том, что она предпочла бы немедленно вышвырнуть меня в пустыню. Возможно, при других обстоятельствах мне бы стало неловко, но сейчас голод захватывает разум, и я едва не выхватываю сверток.
Под бумагой оказывается что-то темно-коричневое. Сводящий с ума запах заставляет меня вгрызться в липкую массу, словно дикий зверь в убитую добычу. Это оказывается еще большим блаженством, чем ощущение прохладной воды на языке, и я не замечаю, как пачкаю руки и лицо. Парни смеются, Соня хмурится.
– Ну, все. В этот раз, кажется, точно ожила, – констатирует Дэн.