Старик уже не выглядел скучающим или рассеянным. Мышцы на его узком желтоватом лице еще больше стянулись, морщин стало в два раза больше, и появлялись они в тех местах, где им вроде быть не полагалось.
Алексей не узнавал Михаила Пантелеева — того самого безобидного дядю Мишу, доцента кафедры металлургии в Московском Политехе, который во времена оны жарил шашлыки на заднем дворе и пил пиво с его отцом. Знакомый пожилой человек исчез, и то, что рождалось на его месте, вызвало у Алексея пароксизм болезненного отвращения. Он заметил каплю слюны, сползающую по нижней губе Пантелеева, как у собаки при виде мясного ребрышка…
«Голод! Он что-то говорил про голод, только я не понял…»
… а потом глаза старика действительно стали меняться. Зрачок и радужка растворялись в поднимающейся из глубины тусклой матовой синеве, как будто глаз затягивало бельмом.
Алексей увидел перед собой не Михаила Пантелеева, а демона с кривой ухмылкой серийного убийцы, готового прорваться сквозь хрупкую человеческую оболочку, наброситься на беспомощную жертву и разорвать на части. Он снова с горечью подумал о забытой в доме бейсбольной бите, прикинул, что в машине можно использовать как оружие: перочинный нож, отвертка в бардачке, баллонный ключ…
— Ну так как же, Алёша, — пропел демон устами шестидесяти трех летнего старика. — Неужели вы не хотите знать правду? Ну, решайтесь же! Решайтесь!Решайтесь! Вы можете узнать все прямо сейчас!
— Немедленно отойдите от машины! — закричал Алексей. Страх взвился у него в груди вместе с криком. К горлу подступила тошнота: та особая изматывающая тошнота, которая заставляет человека корчиться, стонать и молить Бога о пощаде.
Он вставил ключ в зажигание и повернул, почему-то ожидая услышать сухой треск не работающего стартера.
Машина не заводится. Пантелеев прыгает на него сзади и раздирает горло когтями. Он убивает его...
Двигатель завелся с пол-оборота. Алексей включил печку и направил поток воздуха на заиндевевшее лобовое стекло.
— Ну-Ну, Алёша! Зачем же так? Мы с вами добрые соседи, я знаю вашего отца, — гнусавил Пантелеев, нагибаясь к окну. И Алексей представил себе... нет, он был на сто процентов уверен: стоит ему хоть на секунду замешкаться, и Пантелеев разобьет стекло, проникнет в салон, схватит его за горло корявыми морщинистыми руками и будет стискивать до тех пор, пока не продавит гортань до самого позвоночника...
Алексей заставил щетки смахнуть с лобовухи подтаявший иней, нажал на газ, но левая нога слишком резко бросила сцепление, и двигатель заглох. Паника рванулась в нем, как лошадь в стойле, учуявшая запах дыма. Алексей стиснул зубы, сбросил рычаг на нейтраль и вторично повернул ключ в зажигании. Рука затряслась, и он снова подумал об испорченном стартере. Краем глаза Алексей видел, как Пантелеев извивается снаружи, пытаясь привлечь его внимание, царапается в стекло. Лицо соседа стало каким-то вытянутым, словно Алексей смотрел на него через очки с искаженными линзами. Рот расползся почти до ушей и зубов в нем стало в три раза больше.
— Откройте, не будьте глупцом! Нам есть, о чем поговорить! Вы обязаны меня выслушать! — Его голос стал пронзительнее и тоньше. Он напоминал свист ветра в трубе или отдалённый вой пожарной сирены.
«Нет!», — Алексей врубил первую скорость:
«Нет. Ни за что! Нет!»
Он плавно тронул машину с места, воткнул вторую передачу и поехал вперед по ухабистой, замерзшей дороге. Алексей не смотрел в зеркало заднего вида до тех пор, пока не добрался до опушки леса. Он не хотел видеть, как Пантелеев окончательно изменится. Нет! Ни за что на свете!
— Алёша! Как же так...
И все. Больше ни звука. Только приглушенный гул мотора, шуршание отопителя и истошный лай собаки за дальними огородами.
Алексей проскочил распахнутые настежь зеленые решетчатые ворота с табличкой: «Садоводческое товарищество «Ивняки», поддал газу и с разбега взобрался на бугор. «Девятка» тряслась и подпрыгивала в развороченных колеях. Наконец, он заставил себя оглянуться. Пантелеев шел к своему дому, глубоко засунув руки в карманы. Его сутулая фигура на фоне темного леса выглядела жалкой и скрюченной.
Когда Алексей въезжал под свод огромных сосен, беседующих с ветром, его все время провожал отдаленный собачий лай.