Ника и Миша, встретившись взглядами, не сказали друг другу ни слова. И так всё было ясно. А для Ники особенно ясно было то, что Миша, конечно, отдалится теперь от него, как человека, способного втравливать в такие вот “истории”.
Миша вынес из дому обрез, из которого Никита совсем недавно с таким упоением стрелял по голубям. Из бессильных рук Никиты обрез немедленно перекочевал в руки бандитов, исчезнув у кого-то за пазухой.
Богатырь приказал Мише вернуть Сергею и Нике пятнадцать рублей, которые они заплатили за обрез, - беря таким образом частичный реванш, за своё поражение в прямом противостоянии. Миша, избегая ненужных осложнений, молча повиновался, приняв тем самым юрисдикцию этого понтилы, который среди шпаны косил на “пахана”.
- Теперь можешь идти, - сказал ему Богатырь, - а этих отпиздить, - указал он пальцем на Сергея и Нику. Ника обречённо опустил голову, руки его обвисли. На Сергея он не смотрел, и поэтому не мог судить о его реакции. Сергей побледнел. К ним вразвалочку подошли двое; шакал Цисишка и негодяй Мамай, которого Никита не раз видел возле вечерней школы в компании приблатнённых юнцов в неизменных “аэродромах” на головах и с серебряными цепочками в руках, которые резким незаметным для глаза движением кисти руки наматывались на указательный палец и снова сматывались с него.
- Не бойтесь, пацаны, - весь извиваясь, с ухмылочкой произнёс Цисишка и похлопал Никиту по согбенной спине. - Никто вас не тронет; мы вас проводим.
Никита и Сергей пошли за своими палачами, напряженно ожидая худшего. Отошли они не слишком далеко. Вскоре Цисишка предложил посидеть на лавочке напротив Автостанции. Закурив, Цисишка и Мамай вдруг чрезвычайно заинтересовались временем, и тут же ухватились за наручные часы Ники и Сергея. Они забрали также и пятнадцать рублей, полученных друзьями за утраченный ими обрез. Часы у Ники были хорошие: он нашёл их на пляже, в песке.
Глава 39
Семейный архив.
Алексей Иванович чувствовал себя глубоко оскорбленным: и кем? - любимым сыном! Его первенец, Илья, бывший украшением мира в его очах; в котором видел он своё продолжение в плане общественного успеха, прилюдно обозвал его “фашистом”. Его! своего отца! человека, ненавидевшего фашистов, который схватывался с ними на смерть и убивал их, а они убивали его…! И за что, спрашивается? Разве он не прав? Разве цыгане не вредный элемент, не паразиты? Всю жизнь они попрошайничают, воруют, плутуют, распространяют суеверие. А ещё раньше, - Алексей Иванович помнил это, - они крали у крестьян лошадей, самое дорогое и единственное, без чего крестьянское хозяйство невозможно. Конечно, это, может быть, звучит жестоко: уничтожить всех цыган, - но, какой другой выход? Зло нужно уничтожать.
В этом убеждении проглянулся в Алексее Ивановиче древний иранец. Весь строй жизни, в которую он был втянут с подросткового возраста, был также проникнут новейшим “маздеизмом” - обнаружение и уничтожение “врага народа”, врага новой и справедливой жизни под началом “Ахура-Марксы”, было основной парадигмой этой жизни. Любопытно, что древний иранец проглядывал в нём не только ментально, но и генотипически, - в чём мог убедиться каждый рассмотревший его южнорусскую внешность, встречающуюся в царицынской и саратовской губерниях. Но, в то время весь молодой индустриальный мир был болен подобным маздеизмом, - так что не будем увлекаться археопсихическими изысками.
“Странный парень”, - думал о сыне Алексей Иванович. “Как могло случиться, что он - против советской власти?”
Ему было непонятно, как вообще можно быть против власти, которой он, а значит и его сын, Илья, обязаны всем. А фашисты, кто такие фашисты? Это злые люди, враги, человеконенавистники, которые хотели обратить его, молодого, просвещённого, доброго, радующегося жизни и свободно трудящегося на общее благо, в рабство, в темноту подневольной работы, в нищету и безграмотность, в унизительное подчинение хозяйской плётке, -которое Алексей Иванович познал в детстве, когда был сиротой, батраком. “Раса господ!”. Вся бесспорная притягательная сила советской власти и правда её заключалась в том, что она ликвидировала этих самых “господ”. Теперь все были товарищи, независимо от служебного положения, и это было хорошо. Алексей Иванович не хотел господ, как не хотела их вся огромная, раньше раболепная, а теперь анархическая Россия, и он знал, против чего он воевал в эту войну.