Здесь-то, на берегу Заднего Пруда, стоял когда-то глинобитный домик, белёный и крытый соломой, - но не как на Украине, со вмазанными стеклами, а с резными деревянными наличниками и ставнями. Предпоследний дом в деревне. Отсюда начиналась дорога на Кольцовку, памятная Алексею. По этой дороге отправились они с матерью побираться Христа ради, когда в 1927 году умер отец, Иван Тихонович. Кольцовка считалась богатой деревней. Дорога к ней шла через кладбище, так что она располагалась как бы в Царстве Плутоса; и если из Князевки исходили свет и власть, то из Кольцовки - плодородие и богатство. Алисовка же являла собою “Средний мир”. В Кольцовке были мельница, магазин и церковь.
В Алисовке же ничего этого не было, - а только одна часовня, где отпевали покойников. Население Алисовки было почти сплошь православное, русское, исключая троих хозяев: Ивана Тихоновича и его братьев, Захара и Василия. Эти принадлежали к молоканам и были чистые басурмане: не крестились, в церкву не ходили и жили по басурмански, без образРв.
Одно у них хорошо было - что жили без попов и без скандалу, без пьянству.
В полуверсте на юг от Алисовских прудов лежал ещё один пруд, Фамбуровский, получивший своё прозвание от фамилии помещика Фамбурова, чья усадьба стояла на берегу этого пруда. В имении Фамбурова работали и дед Тихон, и отец, Иван Тихонович, и мать, Анастасия Алексевна. Ко всем прудам подползали из степи и врезались в них глубокие овраги; страшные в половодье, полные мутной бурлящей водой, в которой не раз тонули деревенские парни. Крестьяне называли овраги “врагами”. Зимой на дне этих “врагов” таился “неприятель” - степной волк. Бывало, под вечер, в избе, при свете коптилки, услышат вдруг домашние, как залает неистово Шарик, и мать скажет: “Чу! Неприятель идёт”.
Зато весной и ранним летом, когда забывали про метели и злых зимних волков, стаями накатывавшихся из-под Тамбова, красива была степь. Выйдешь на взгорок, - земля ровная, как стол, воздух прозрачный, и видно далеко, далеко. И земля не выпуклая, как открытое море, а как будто вогнутая; и Кольцовка видна, как на ладони. А цветов полевых - ковёр. И в поле рожь в рост человека: колышется на ветру волнами, но на море не похожа совсем, и ни на что не похожа: а именно - рожь! И они с Надей в этой ржи потерялись и потеряли друг друга; аукаются, как в лесу и не могут выйти на дорогу…
А когда лето входило в разгар, открывалось купанье в прудах, обсаженных громадными ветлами; и самое интересное летом - “ночное”. Почитай все летние ночи проводили в “ночном” деревенские мальчишки. И он, Алексей, ездил в “ночное” на своём Гнедом, послушном и хромом мерине.
Заводилой компании, собиравшейся ночами в лугах, у костра, был Алексеев друг и сосед, Пашка Волчков, сын дяди Илюши, деревенского пастуха. Семья дяди Илюши была самой бедной в деревне, и как бы в возмещение за эту бедность Бог ущедрил Пашку талантами. Правду сказать, на балалайках тогда играло почитай пол деревни, но так виртуозно, так пронимчиво сыграть, как умел это Пашка, не всякому давалось. Наяривал Пашка и на жалейке. Алексей очень ему завидовал, но, сколько Пашка не пытался научить своего друга игре, из этого ничего не выходило. Умел Пашка и мастерить. Однажды он такую смастерил штуку, что у Лешки даже дух захватило.
Есть на Руси такая забавная игрушка “кузнецы”: сидят два деревянных бородатых мужичка на полене, в руках у них кувалдочки, - потянешь за планку, и мужички тюкают кувалдочками по наковаленке. Именно такую игрушку сделал Пашка. Такую, да не такую! Научил он кузнецов своих играть музыку: они у него выбивали на наковальне мотив новой тогда песни: “Мы кузнецы, и дух наш молод,
Куем мы счастия ключи…”
Зимой пруды служили катками, а их берега - ледяными горками. Как только пруды сковывал настоящий лёд, а земля покрывалась снегом, мать, осаждаемая нетерпеливыми до удовольствия детьми, принималась за изготовление “ледянок”. Бралась широкая плетёная корзина: днища и борта её обмазывались тёплым навозом, затем корзина выставлялась на мороз.
Когда навоз смерзался, корзину обливали несколько раз водой, для гладкости, так получалась “ледянка”. На таких вот “ледянках” дети лихо скатывались с крутого берега пруда. Особым шиком считалось скатиться так стремительно, что одним махом перелетев через неширокий пруд, выехать на противоположный берег.