С открытием зимних катаний начиналась ледяная война с бабами, ходившими на пруд за водой. Внизу, под плотиной, был вырыт колодец, в котором собиралась отфильтрованная телом плотины вода. К этому колодцу бабы спускались с ведрами на коромыслах по протоптанной в склоне балки тропинке, которую зимой посыпали печной золой. Эта зола мешала детям кататься, и дети заливали её водой. Бабы бранились, скользили и падали, гремя ведрами: визжа, съезжали на толстых задах вниз.
Помимо “ледянок” для катаний мастерили так называемые “скамейки”. Бралась подходящая доска, передний конец её загибался кверху. На доске укреплялось сиденье с держаком для рук. Снизу доска также обмазывалась навозом и обливалась водой на морозе. “Скамейки” были не у всех.
Алексею “скамейку” смастерил дядя Сидор, сосед, отец Любы Панковой, Катиной подруги. Сделал он Алеше также и деревянные коньки с проволокой вместо лезвия. Это была редкая вещь - коньки. На зависть всем мальчишкам!
Сидор Панков был плотником. Дом его, последний на “нашей стороне”, стоял слева от родительского дома и, как то и подобает последнему дому, был ещё беднее предпоследнего. Бедность эта сказывалась и на детях.
Однажды вздумалось Любе Панковой заглянуть в воробьиное гнездо под крышей конюшни. Увлекшись маленькими воробьишками, Люба не заметила, как сорвалась с крыши и повисла, зацепившись подолом за стреху. Когда Любу сняли, платье оказалось порванным. От страху Люба не могла и домой идти. Тогда мать Алексея зашила Любе платье так искусно, что снаружи заметно не было, и Люба долго не давала под разными предлогами матери своей стирать это единственное платье, боясь, что починка обнаружится. В конце концов, мать всё-таки дозналась и отходила Любу верёвкой. Давность дела не помогла смягчению приговора.
Вообще-то семьи молокан редко бывали бедными. По статистике, оснащённость молоканских хозяйств техникой была самой высокой в России. У деда, Тихона Михайлова, были в собственности жнейка и веялка; но два этих замечательных агрегата пришлось разделить между четырьмя сынами. Жнейка досталась Ивану, отцу Алеши; и не впрок, - который уж год ржавела она возле амбара. Но не из лености. Просто Ивану Тихоновичу не везло: трижды покупал он лошадь, и всякий раз лошадь вскоре падала. После уж поймали в конюшне ласку. То ли кусала она лошадей, то ли “щекотала до щекотки”, но только все лошади пали.
В деревне поговаривали, что ласку эту подкинули специально… Но, несмотря на эти неудачи, семья жила сносно, пока жив был хозяин, отец.
Отчаявшись в крестьянской доле, Иван Тихонович работал по найму кучером у богатого немца-колониста в Немецкой Песковатке. Да и старший сын, Иван, подрабатывал - батрачил у богатых. А с коровой помогла семье молоканская община: собрали миром деньги на корову, как бедным. По матери ведь были они из пресвитеров. Дед Алексей, в честь которого назвали Алешу, отец Анастасии Алексевны, матери его, содержал в Князевке молельный дом и был пресвитером молоканской общины. Но Анастасия не любила своего дома, и редко туда наведывалась, так как жила там её мачеха.
“В армии не служить, оружие в руки не брать, ножи не носить, себя не защищать, свинину не есть, водку не пить, в церковь не ходить, попов не признавать, иконам не поклоняться, детей не крестить, крестным знамением себя не осенять” - таковы были основные заповеди молокан, первых исконно российских, а не завезённых с неметчины, протестантов; доморощенных, так сказать. С таким обычаем на православной Руси жить, надо признать, было непросто; и ох, как непросто! Не так уж и давно состоялся из Руси великий молоканский исход, когда прямые предки Алексея Ивановича под водительством своего пророка Давида Евсеича, оставив всё нажитое, двинулись с семьями и немногим скарбом и пением псалмов на гору Арарат встречать предсказанные Библией и точно вычисленные начётчиками события: конец света и второе пришествие Христа Спасителя. Позднее, туда же, в Закавказье, царское правительство стало ссылать молокан, как “вреднейшую из сект”, - по характеристике Третьего Отделения Его Величества Императорской Канцелярии. В окрестностях озера Севан и по сей день встретишь молоканские сёла; а небезызвестный город Севан есть не что иное, как молоканская Еленовка. Может быть оттуда, из Закавказья, и попала в жилы Алексея Ивановича персидская или армянская кровь. Неспроста ведь бабку его звали в Алисовке “турчанкой”, - как объясняла сестра Катя, будто бы за то, что она одевалась во всё чёрное, по кавказскому обычаю.
На праздниках Алисовка “гуляла”. И не в том, современном смысле слова, что напивалась, а в прямом: люди наряжались и выходили на улицу; то есть в хоровод, - если видеть дело в исторической ретроспективе, ибо слово “улица” и обозначает, собственно, хоровод. И хотя хороводы водили тогда уже только девки в лугах, всё же выход всей деревни на улицу сохранял в себе реминисценцию всеобщего хоровода. И красива же тогда была деревня, ибо прекрасны были старые наряды. На масленой неделе парни одевались в красное и ходили по дворам, озоровали.