*
Ночью Илье снилось, будто стоит он на взгорке в кольчуге, сверкающей на солнце, как рыбья чешуя, перехваченной у талии усмяным поясом. На главе его железный шлём, а в руках длинный и тяжёлый меч: и будто размахивает он этим мечом перед огнедышащими пастями пузатого дракона с треугольными зубами и пилообразным гребнем вдоль хребта…
Наутро Илья отправился в библиотеку и взял на дом сборники сказок, - какие имелись в наличии, надеясь более подробно вычитать в них свою судьбу и познакомиться с тем, что может ожидать его в заколдованном лесу.
Глава 42
Поражение злом
Длинная зала, окна голландские, решётчатые, стены белёные: у дальней стены - камин. Женщина полная, в парике напудренном; полнота её особая, дородная, какой теперь не встретишь; Рубенсовская полнота. На ней корсаж, юбка колоколом… Откуда это? Кто она?
А вот мужская фигура, в камзоле и чулках, стоит спиной к нам, оборотясь лицом к женщине. И Илья знает, что мужчина в камзоле это он сам; что он видит себя. Дама у окна - русская императрица. Они ссорятся, ожесточённо спорят, потом мирятся…
После того, как Илья ощутил, а затем и сознал себя незримым компаньоном этого елизаветинского придворного: тем безымянным сопереживающим “Я”, присутствующим в тайном внутреннем доме личности в ипостаси Друга, почти безмолвного, но такого незаметно нужного; после этого невольные экскурсы Ильи в иную и, по-видимому, давно прошедшую жизнь осветились новым и ярким светом.
Незримый тайный друг сопутствует имяреку, наблюдает его, живого и действующего, но сам не действует, а только сопереживает компаньону со своей особой, несколько отстраненной позиции. Видеть и при этом быть невидимым…, - кажется, Плутарх называл это свойством Первого бога.
Открытие вначале привлекло его, и он поверил в своё вневременное, неподвластное переменам бытие в том “другом Я”, на позицию которого он переходил лишь спонтанно и на краткие миги. Но потом стало страшно и как-то неуютно: а вдруг нет? И всё же другая жизнь есть… Взять хотя бы эту тёмную планету, на которую Илья не раз переносился во снах. Слишком реальную для того, чтобы быть придуманной. И его жизнь на этой окутанной ночью планете, одинокая и странная. Скорее не жизнь, а смерть, или жизнь после смерти: как прощание души с местом, где она обитала незадолго… Припоминание смерти, уже настигавшей его когда-то и где-то, не здесь…
Планета явно погибла для жизни на ней. Пустыня, нелетучая пыль под ногами, прозрачная чернота неба и развалины крепостных стен свидетельствовали об этом. И ни души вокруг. Только он, Илья, одиноко и тревожно летающий на упругом ветру над каменными останками; на ветру, которого не должно было быть, - ведь на этой земле уже не было атмосферы: солнце светило вместе со звёздами на чёрном небе, и Илья видел длинные тени стен, но не видел своей тени, и это его не удивляло. Он разбегался, взлетал на стену, смотрел куда-то вдаль, потом вновь спрыгивал вниз. Он был подобен тени Гильгамеша на развалинах своего Урука.
*
В один из июльских дней, чей зной умерялся устойчивым восточным ветром, обдувавшим накаленные тела, Никита с Сергеем отправились на море. Последнее выражение: “пойти на море”, было в городе общепринятым и обозначало морские купания, но ни в коем случае не рыбалку(!). Практически никто не говорил: “пойдём на пляж”, но говорили: “пойдем на море”, - и только в ответ на вопрос, куда именно? мог появиться ответ: “на пляж”. Этим как бы учитывалось то обстоятельство, что пространство морского берега, пригодного для купаний, было много обширнее того огороженного и оборудованного грибками, раздевалками и дощатыми настилами участка его, именовавшегося очень по-советски: “Горпляж”. Пляж был платным: до реформы билет стоил тридцать копеек, после реформы - пять. Но и эти малые деньги составляли предмет экономии, поэтому в пляжных “зайцах” недостатка не было. Одни из них перелазили через забор в восточной части пляжа, другие же подкапывались под него, - благо песок легко поддавался раскопкам.
Никита с Сергеем направлялись именно на море, на дикое море, так как они быстрым шагом миновали кассы платного пляжа, а затем прошли и мимо бесплатного лаза в заборе, идя вдоль узкоколейки, заставленной платформами с протухшей солёной килькой в бочках, издававшей особый острый запах. Здесь же, вдоль дороги и на клиньях, образованных развилками путей, лежали груды ржавого железа, поджидавшего пионеров, которые шумными ватагами налетали сюда в дни сбора металлолома. Можно было подумать, будто заботливая рука хозяйственников специально создавала эти груды, чтобы дети могли помочь стране. Руками пионеров груды металла перемещались по городу, исчезая со своих исходных мест и вновь возникая внутри школьных дворов, - так что всяк человек, проходящий мимо, легко мог определить, глядя на эти кучи, - вот здесь находится школа. Состав металлолома был довольно однообразен: кроватные спинки, гнутые прутья, ржавое кровельное железо, трубы, самовары, кастрюли и колёсные пары от дрезин и узкоколейных вагонов. Эти последние часто исчезали из куч, оседая в соседних дворах в качестве штанг для тяжелоатлетов-любителей. Я не открою секрета, если замечу a`propos, что в городе процветал культ физической силы, тем больший, чем больше была опасность для горожан подвергнуться насилию, - а вернее сказать, чем выше было ожидание насилия.