Наконец явился сын, Олег. Кричу на него: где ты был?! А мне говорят: вы поглядите на его лицо, он бледен, как мел, - понятно, где он был. За ним явился муж с одним сапогом в руках. Слава Богу! Все вместе. Скорей, скорей отсюда вон!
Муж получил эваколисты. Я ночью напекла хлебов, и мы поехали к морю. Доехали благополучно до Петровска. В дороге так же, как это было на пути в Зимовники, хотелось без конца ехать и ехать. Что нас ждёт в этом городе? Мы не знали. Удастся ли переправиться через море?
Город встретил нас сурово. Всё было забито беженцами евреями, русских было мало. В вокзал нас не пустили. Трое суток мы спали около вокзала, соорудив ложе из чемоданов. Мы с сыном спали на чемоданах, а муж трое суток кружил около нас. На четвёртый день он повёл нас в “общежитие”, которое разместилось в кинотеатре “Темп”. Муж тащил два больших чемодана. Я спросила наивно, есть ли на кроватях простыни? Он промычал что-то неопределённое. Дойдя до “общежития”, он вскрикнул и, бросив чемоданы, схватившись за живот, начал стонать. Кто-то вызвал “скорую”, и его увезли в больницу, где ему тотчас же сделали операцию удаления аппендицита. В смятении и горе я внесла наши вещи в фойе .
Какие там простыни! Там и кроватей не было. Зал был забит беженцами евреями. Каждая семья сидела или лежала на своей площадке из чемоданов. Нам места не нашлось. В коридоре сидела русская женщина с мальчиком на чемоданах и горько плакала. Я подсела к ней, и мы вместе, всласть выплакавшись, начали делиться своими бедами. Её муж, лётчик - говорила она, - поехал их сопровождать до моря, в дороге отстал, и она не знает, как он их теперь будет искать.
Вскоре нам освободили место в помещении: мы разложили рядом свои чемоданы и стали ждать “у моря погоды”. Утром я пошла в больницу, мужа уже прооперировали, он появился, к моему ужасу, на лестнице: шёл мне навстречу, улыбаясь во весь рот. Я же чуть не потеряла сознание, увидев его на второй день после операции на ногах, худого, в больших сапогах. Накричала на него, чтобы тотчас шёл в постель, что он и сделал покорно, видя, в каком я состоянии.
Ночью в “общежитии” была облава: искали дезертиров, забрали моего сына, посчитав его за взрослого. Он был не по возрасту высокий и широкоплечий, а было ему всего шестнадцать лет. Утром бегала к прокурору, доказывала, что справку о рождении утеряла, а он записан у меня в паспорте; когда меня мобилизовали, паспорт остался в военкомате, а после демобилизации у меня, кроме военного билета, ничего не было.
Прокурор внял моим мольбам и слезам, и сказал: успокойтесь и ждите сына. Вечером сын вернулся, а через несколько дней пришёл и муж. Какое счастье, вся семья в сборе! Сын бегал с мальчишками по очереди за хлебом; муж бегал, чтобы заработать что-нибудь на прожиток” а я сидела на чемоданах. Лётчица моя давно куда-то исчезла, дождавшись мужа, который нагнал их. Так шло время в ожидании отправки за море.
Нас, в конце концов, отправили не за море, а в Азербайджан, на границу с Ираном. Ехали мы долго, было знойно. По приезде, нас поместили в колхозе, в домике из двух комнат, домиков было много, вдоль арыка. Все они были абсолютно одинаковые. За арыком тянулось поле хлопка, который был уже снят. Вдали располагалась тюрьма, по вечерам оттуда доносилось пение, очень слаженное; пели мужские и женские голоса, их пение хватало за душу. В дороге к нам примкнули ещё трое: русский бухгалтер и еврей с девочкой, ровесницей моему сыну, мы получили четыре кровати с матрацами и стали обживаться, но как! Работы не было. Получали хлеб и похлёбку. Потом похлёбки на всех стало не хватать. Муж ушёл в город, за несколько километров, не помню, как он назывался, - кажется, Кировобад. По территории посёлка бродили голодные евреи. У меня ещё было немного продуктов от “Заготзерно”, так мы с сыном перебивались кое-как, иногда прикармливали молодую женщину с девочкой. Коренных жителей почти не было видно. Иногда, под стеной какого-либо домика сидели девочки: чернобровые, красивые, бедно одетые, копались друг у друга в головах. Было ещё солнечно. Когда начало холодать, решили бежать обратно. Лучше сидеть в кино “Темп”, говорил бухгалтер, и потом - за море; там, за морем, хотя бы работу дадут.
В один холодный день, сев на попутную машину, мы бежали, никто нас не держал.