В течение этого периода не так трудно было Илье с людьми, которых он брал, что называется, “на ура”, как с самим собой. Лицам внешним невозможно было не покориться столь глубокой непосредственности, сообщавшей всякому его поступку, даже несколько обидному для них, очарование подлинной жизненности. Иное дело внутренние аффекты воли: здесь Илье подчас приходилось быть богоборцем, подобным Иакову, который обрел в результате своей борьбы атрибут Веельзевула - хромую ногу. Подобная же “хромая нога” появилась и в духовном облике Ильи. И вот он хотел хорошенько нащупать её и ампутировать: удалить из себя, как удел Противника в нём. Долго играл он в поддавки бесам, чтобы они перестали прятаться и маскироваться, и они теперь настолько осмелели, что незаметно стали хозяевами душевных полей, на которых Илья продолжал мнить хозяином себя.
Оказалось также, что духовный опыт Ильи односторонен и не совсем чист: замешан не только на богоискательстве, но и на богоборстве. Пафос правдоискательства и разоблачение лукавства мира теперь были увидены им как бунт против предопределённого человеку удела; как вера в якобы возможный честный порядок мира; как нежелание понести тяготу, неловко сбрасываемую ближним на его плечи…. Но, разве это нежелание нести чужую ношу не равно, по сути, тому же перепихиванию друг на друга нерешаемых проблем, которым он так возмущался?
Открытие лукавства человека и неподлинности мира оказалось только частью Истины. Вторую часть, заключающуюся в довольном принятии на свои плечи чужой немощи, Илье ещё только обещалось постичь.
Сегодня же ему надлежало обуздать бесов, которых он изрядно пораспустил, и укрепить свою господскую и пастырскую над душою волю. В свете этой задачи безграничная дионисийская свобода новейших времён не казалась ему уже последним и окончательным словом, и более ему уже не хотелось видеть во Христе освободителя от всякой позитивной нормы в пользу свободно дышащего духа. Оно-то, конечно, было верно, если иметь в виду дух пророчества, ищущий своего выражения и опубликования во всякой, даже сколь угодно экстравагантней культурной форме, но - не все же быть Пифией! И, наверное, прежде чем провещевать, надобно заслужить нисхождение пророческого духа аскетическим подвигом …?
До сих пор экзистенциальным критерием для него являлось буквально поминутное согласие с самим собой; то есть полное соответствие плана выражения плану содержания, - то теперь ему виделось важным противостать самому себе, и в этом противостоянии не последняя роль отводилась им столь презираемой прежде жёсткой форме правила.
Все “нелепые ритуалы”, которые он наблюдал у “подлинных христиан”, обрели для него утаённый прежде смысл формирования пастырской воли. Они, конечно, не совсем понимали, что делали, так как были новыми, реформистскими христианами, стяжающими Духа Свята сейчас и напрямую, - в чём, впрочем, сходились с первой апостольской общиной, которая так же стяжала дух пророческий, говорящий разом на всех языках. И это их стяжание зиждилось, конечно, не на песке желания, а на камне крещения, помазания и причастия; а также на строгом исполнении некоторых произвольно выбранных заповедей. Именно этот законнический и обрядовый фундамент позволял им надеяться на услышание Отцом их непрестанной просьбы о ниспослании пророческого духа. Завершающим действо актом была коллективная молитва, и на этом финише они старались вовсю.
Немного смешно было смотреть, как они зажмуривали глаза, думая, что чем крепче они сожмут веки, тем сильнее их сосредоточение.
Лица их сковывала гримаса серьёзности, просительности и ложного смирения, вполне противоречившего наглости их притязаний. Это неестественное напряжение приводило к тому, что многие не могли сдержать нервной зевоты. Взгляд со стороны получал впечатление необоримой скуки. Так оно, впрочем, и было для тех, кому эти радения давно приелись: с самого детства. Не рутинны были только прозелиты….
Илья знал, что тут ничего не могло получиться, так как их рвение к исполнению ритуала несло в себе содержание, прямо противоположное изначальному и подлинному смыслу всякого ритуального действа. То, что они делали, больше походило на аутотренинг или вульгарную европейскую “йогу”. Вдобавок они, в духе времени, приносили жертву тотальности, полагая, что должны образовать в соборе единый разум, единое устремление и единое тело…, то есть Голема.