Поезд почти не опоздал: примерно через час после указанного в дорожном расписании часа прибытия Илья услышал знакомые утомлённые шаги на мансардной лестнице и вышел навстречу. Женя, возбуждённая, начала прямо с порога: “Ты знаешь, твоё дело уже в Москве!”. Илья плотно прикрыл дверь.
Из торопливого рассказа Евгении Илья узнал, что Алексей Иванович, воротившийся из командировки в столицу, выглядел усталым и мрачным. За обедом он прилично, - и даже очень прилично, - выпил, и, всё более мрачнея, заговорил и выложил то, что угнетало его душу.
Оказывается в Москве, в кафетерии он случайно (разумеется, не случайно!) встретился с бывшим соседом по лестничной клетке, а теперь чином КГБ, который предупредил его о том, что Илью контора уже “раскручивает”, и что если он немедленно не прекратит своей деятельности, то будет арестован. Вдобавок, он предостерёг от попадания Ильи в милицию, под каким-либо предлогом, так как оттуда он больше не выйдет…
Не знаю, нашлись ли у Алексея Ивановича силы благодарить бывшего соседа. Можно представить себе его переживания, ведь его советский опыт говорил о том, что это конец для Ильи.
Женя даже назвала имя бывшего соседа. Это было уже слишком. Мир в самом деле тесен. Сколько лет прошло с того дня, когда этот красивый майор госбезопасности, вдруг, остановив Илью на лестнице, подарил ему книгу, “Мифы Древней Греции”? Или с другого дня, когда они с ним вместе искали на душном чердаке украденный пистолет? Когда Илья с восхищением слушал рассказы о поимке настоящих шпионов? Это было так прекрасно, так по Гайдару, и вот теперь аукнулось своевременным предупреждением: может быть, санкционированным, а может быть и нет… Соблазнительно увидеть за этой историей промысел Божий относительно Ильи, но я предпочту воздержаться от этого соблазна на сей раз.
Времена, однако, изменились, и описанное событие знаменовало конец не для Ильи, а для Алексея Ивановича. Прежним человеком он уже не мог быть никогда. Он раздвоился опасно для души и пронёс это постепенно разрушившее его раздвоение до конца своих дней. Впрочем, оно подточило только его здоровье, личность же осталась цела. Как удалось ему примирить непримиримое? Здесь сокрыта какая-то тайна. Насколько я могу судить по известным мне фактам, его спасла клятва в безусловной любви к детям, произнесённая им, сиротой, перед Богом, которого больше не было, но обеты которому продолжали даваться. И клятва эта стала основой его позиции. Он невзначай высказал её однажды, провожая на вокзале своего младшего сына, Колю, который, вслед за Ильёй и под его влиянием, стал антисоветчиком. “Хотя вы и против советской власти, мы всё равно будем вам помогать” - так он сказал. И слова эти, переданные братом, Илья берёг в своей памяти. Они позволяли Илье любить отца, несмотря ни на что.
Глава 37
В тени земного отца
В своих отношениях с людьми, помимо прочего, Илья испытывал порой затруднения не совсем обычного порядка, когда наталкивался вдруг на ожидания, которых не предполагал в ближних своих. Илья видел, что его любили, ему симпатизировали, шли навстречу; он привык к поощрительному вниманию и какому-то безусловному уважению или, по меньшей мере, к принятию в расчёт его существования, со стороны людей, с которыми он общался по жизни повседневной. Илья, конечно, фиксировал для себя эти знаки своего достоинства, сопровождавшие его всю жизнь, и был, вследствие этого, заносчив, и пренебрежения к себе не прощал. Он был уверен в себе, относил свою изрядность в глазах других на счёт натуральной обаятельности своей личности, и потому предполагал, что его одинаково благоприятно воспримут во всех его свободных проявлениях. Но тут его как раз поджидали сюрпризы. Упоённый самовлюбленностью и поощрительным вниманием к своей персоне он подчас увольнял себя излишне, становясь, как ему казалось, на более короткую ногу с партнёром общения, но тот, - вместо того, чтобы слиться в общей вольности, - вдруг отчуждался и обжигал холодом. Илью это поражало, и он не понимал, отчего, - хотя и давал себе отчёт в том, что в данном случае от него требуют какого-то иного поведения. Разумеется, Илья был достаточно воспитан, чтобы избегать порицаемого в обществе амикошонства. Здесь дело было в другом. Чувствуя симпатию к себе, Илья пытался удобно расположиться на ложе этой симпатии, но ему этого не позволяли.