Но сладкому видению беды
Противиться — уже не станет силы,
Невмочь — из павильона у воды
Глядеть на облака и на могилы.
Мерещится созревшему уму
Все то, что столь опасно молодым,
И тело страждет, чтоб сошел к нему
Любовник или опиумный дым.
Лишь возвратясь, опять над водным глянцем
Стоят, уже насытив естество,
Любуясь — не цветущим померанцем,
Но птицами на ветках у него.
Вот сводник-вечер к дню приводит ночь,
Как юную невесту к старику,
Недолго пребывает начеку
И столь же быстро отступает прочь.
Желанья гаснут в душах бесприютных,
И мы бредем меж тесных средостений,
Меж лабиринтов и тропинок смутных
И призраков без образа и тени.
Нет, боги предназначили не зря,
Чтоб этот остров был как раз таков:
Усталый мир, в усталые моря
Заброшенный на тысячи веков.
Ночлежка в Ханчжоу
Сто человек под шкурою одной,
И каждый в дырку голову просунул,
И каждому тепло с другими рядом.
Так неохота вылезать из дыр,
Однако утром трижды грянет гонг,
И шкура задерется к потолку.
Сегодня утром дряхлый попрошайка
Не смог проснуться вовремя, и был
Под крышу вздернут, где и задохнулся
Его душа скользнула в мир загробный, —
Что благодатней, чем такая смерть:
Счастливый жребий выпал подлецу.
Когда не хватит денег на ночлежку,
Придется умирать и нам: под утро
Замерзшими в лесу находят нас
(Помимо тех, кто сыщется в пруду).
Осень
Клонятся стебли, тепло подходит к концу,
И лепестками вода усыпана сплошь.
Оттенки дробя, проходит по озерцу
Дрожь.
С берега — сосны смотрят в глубины вод,
Не узнавая себя в повторенье своем,
Нацеленном прямо в отражающийся небосвод,
Несмотря на туман, которым полн окоем.
Мужество наше державе не нужно пока,
Ибо известно, что отступили враги.
Тот, кто живет на острове средь озерка,
Должен задуматься, должен утишить шаги.
Надо ли сердцу не знать отныне надежд?
Свидеться нам суждено ли еще хоть раз.'
Наша кожа укрыта тяжелым мехом одежд.
Холод в лесу, и вечная осень в нас.
Вид Макао с вершины горы
Гора с ночным прощается нарядом,
В лощины ускользает темнота.
Отсюда виден суд над конокрадом
И джонок обсыхающих борта.
Песку намыло море на подходах,
Но джонки входят в гавань без труда,
Но царствует, не ведая про отдых,
Страшней чумы — голодная нужда.
Рождается ребенок за ребенком,
И старики встречают смерть в пыли,
И вечно плыть и возвращаться джонкам,
И пушке вечер возвещать вдали.
Восход, закат, и лодка кверху днищем.
Все как всегда у этих берегов.
Ни звука, ни движенья в мире нищем —
И тем слышнее стук моих шагов.
Джонки
(Макао)
То в утренний туман бесследно канув,
То разметая облачный покров,
Плывет армада джонок и сампанов
Из бухты в море на привычный лов.
Плывет, блюдя традицию столетий,
Все удаляясь, но еще в виду —
Чтоб сети опустить при первом свете,
Плывет меж скал, под первую звезду.
Плывет туда, где дремлет даль нагая,
Куда, как прежде, гонит нищета,
В глубины одиночества вдвигая
Оглаженные старостью борта.
Мертвое Макао
Отживший город лег вокруг залива,
К воде прильнул, устало омертвел,
И джонка в гавань тянется стыдливо
Взамен былых надменных каравелл.
Уже ничье не потревожит судно
Отливом обнажаемого дна,
И под эдиктом вечным беспробудно
Почиет в паутинах тишина.
В названьях улиц тлеет отблеск чести