Под ветхие, разрушенные своды.
Пред факелом рассеивалась мгла,
И переходов узких вереница
Меня все глубже в темноту вела.
Мне о порог случилось оступиться,
И я не знал, переступив порог,
Часовня это или же гробница.
При свете факела я видеть мог
То статуи, то старые картины,
То ржавую кольчугу, то клинок.
Я лег средь мусора и паутины,
И вскоре тяжкий сон объял меня.
Я чувствовал, что темные руины
В мерцанье угасавшего огня
Меня чаруют росписью стенною;
Но скоро догорела головня…
Я страха своего теперь не скрою,
О нет, словами я не передам
Того, что разыгралось предо мною.
Картины слабо засветились там;
Я задрожал, пришелец одинокий,
Неведомым внимая голосам.
И разнеслось: «Вставайте, лежебоки!»
Так деревянный истукан, дрожа,
Воззвал, как бы отринув сон глубокий.
Он встал, руками слабыми держа
Корону, всю источенную тленьем,
И меч, который покрывала ржа.
И воскрешенный княжьим повеленьем,
Явился воинов истлевших строй,
Подобных нечестивым привиденьям,
Что нам мерещатся ночной порой.
В сутану облаченный, с князем рядом
Стоял старик — разгневанный, седой.
Казалось, князь командовал парадом.
Он строго осмотрел своих людей
И к старцу подошел с надменным взглядом:
«Я слаб, монах, но ты еще слабей, —
Помиримся, не время для раздора;
Покрой меня сутаною своей».
И к войску: «Скоро в бой, солдаты, скоро!
Вы заслужили тысячи похвал.
Алтарь и трон! Нам не уйти от спора!
Из вас любой сражаться клятву дал!
Живые лгут, что мы — добыча гнили,
Никто из нас оружья не слагал!
Они вопят: „Мертвец, лежи в могиле!“ —
Но есть доспехи и мечи у нас,
И мы еще коленей не склонили.
Они злословят, будто пробил час
И день настал, — но нас не взять обманом:
Кругом глухая ночь, и свет погас!
Так это свет? Смешно!» И смехом странным
Во тьме глубокой засмеялся он,
Но стал внезапно прежним истуканом:
Тут молния, как огненный дракон,
Сверкнула, и раската громового
Был голос многократно повторен.
Все мертвым, деревянным стало снова,
И лишь потом, когда сгустился мрак,
Фигуры вновь смогли промолвить слово.
Тогда монах сказал в потемках так,
Простерши руку пред собой тревожно:
«Вам небо подает последний знак!
Все то, чему вы дали клятву, — ложно,
А небеса безжалостны к врагам.
Одумайтесь, пока еще возможно!
Я вам истолкованьем знака дам:
Вы захотели непомерно много, —
Бог ныне возвестил о гневе нам.
Мы, благочестье соблюдая строго,
В смирении колена преклонив,
Споем „Te Deum“ и восславим Бога!»
И зазвучал неслыханный мотив —
Я сон прогнать хотел, меня душивший, —
Псалом был омерзительно фальшив.
А каждый призрак, голову склонивши,
Гнусил «Te Deum», обнажив чело,
Светясь, подобно древесине сгнившей.
Но время беспощадно истекло;
Рассвет упрямо пробивался в щели,
И солнце наконец почти взошло,
И призраки молитву не допели:
Застигнутые ранним светом здесь,
Они смолкали и деревенели.
Тогда верховный князь затрясся весь
И с воплем стал на помощь звать монаха:
«Скорей, старик, сутаной щель завесь!
Взбирайся на алтарь, не зная страха,
Убей рассвет — иль нам спасенья нет,
И наше царство — не дороже праха!»
Старик взобрался на алтарь в ответ
На вопли князя, но не снял сутаны…
А между тем сквозь щель струился свет.
И дрогнул призрак, встретив нежеланный
Луч света, в тень спустился, и кругом
Опять стояли только истуканы.