И тени простираются порой
К тем синим облакам, среди которых
Клубятся звезды, как пчелиный рой.
Какая тишь! Как долго мир беззвучен!
Уснуть не смею: только ждать могу —
И, наконец, услышу скрип уключин, —
И вот уже бредет пастух с отарой,
И резко на восточном берегу
Бледнеют небеса над Деллимарой.
Рынок так рынок!
На мерки продается тут зерно,
На дюжины — что яйца, что ириски,
На бочки, разумеется, вино,
На штуки — тыквы, ну, а суп — на миски.
Изюм — на горсти, так заведено,
Миндаль — на кучки, а треска — на снизки,
На связки — лук, на ярды — полотно,
Мука — на фунты, на бутыли — виски.
Размер, подсчет — на вкус, на дух, на цвет,
Тюки, мешки, рулоны, кучки, бочки —
Все продается, исключений нет.
Пусть покупают кто во что горазд!
Издатель, счет переведя на строчки,
Газету, да и совесть, распродаст.
Дун Карм
(1871–1961)
Полярная звезда
Когда, устав от дне́вного труда,
я покидаю города горнило —
на севере я зрю тебя всегда,
исконно неподвижное светило.
Пока сестер счастливых череда
вокруг тебя танцует легкокрыло,
как мать, следишь за ними ты, звезда,
благоразумья верное мерило.
Лишь ты одна, недвижная вовек,
ведешь к заветной цели морехода
сквозь ураган и яростную тьму, —
и если брата иль отца на брег
чужой и злой закинет непогода,
то подари надежный кров ему.
Развалины
(Теми Заммиту)
Там, где к земле течет лазурь небес
И зелень всхолмий взлет остановила —
Еще фундамент ветхий не исчез:
На нем когда-то возвышалась вилла.
Ревнитель древний, римский камнерез,
Нам завещал мозаику настила;
Увы — ни колоннаду, ни навес
Столетий череда не пощадила.
Ни статуй мы, ни портика не зрим:
Все, что какой-нибудь матроны ради
Любовно здесь воздвиг могучий Рим, —
Все испарилось утренней росой,
И только между плитами, в засаде,
Хохочет Смерть с клепсидрой и косой.
Виет Ирда
Когда лучей закатных бахрома
Над склонами трепещет в пляске дикой —
Смотрю туда, в долину, где дома
Стоят средь пальм и тишины великой;
Когда к рассудку подступает тьма,
И отдых жаждет стать его владыкой,
И пусто все — лишь ветер от холма
Доносит песню жницы смуглоликой, —
Внемлю тому, чего не слышно днем:
Доносят в шелесте своем сады
Немые вопли ртов, забитых глиной, —
В который раз я думаю о нем,
О том, кто был виновником беды, —
И слышу поступь смерти над долиной.
Николь Бьянкарди
(1904–1987)
Портрет
Из-под Зеббуджа. Нынче — городской.
Хотя и духовидец, но эмпирик.
В стихе мальтийском — словно в мастерской.
Поэт — бесспорно! И трибун, и лирик.
Высок и худ. Достаточно мирской.
Одет — в сутану: значит, все же клирик.
Любитель славы. Да еще какой.
Однако не клюет на панегирик.
Экс-библиограф. Сложная судьба.
Сейчас — уже на пенсии. При этом
И не ослеп, и не нажил горба.
В литературе — держит старшинство.
Наставник — молодым. Отец — поэтам.
Пускай растут! Куда им до него.
Рузар Бриффа
(1906–1963)
Летний полдень
Природа задохнулась от жары
Невыносимой. Что поделать — лето.
В стихиях тишь, спокойствуют миры.
Земля обожжена и перегрета.
Вот — перечное дерево; с коры
Спадают шершни: ясно, песня спета.
Вот — мрачный жук, ползущий из норы