Концами пальцев тянешься ко мне,
ты, беспокойный, ты, жестокий ветер,
похож на топот беглого полка
твой грубый ритм — он смерть в себе несет;
сонаты ветра — на одно лицо.
Но нет, повремените, подождите,
я не хочу быть взрослым, летний ветер,
не стану ранить рук, как ранишь ты —
листва летит, цветы до срока вянут:
твое наречье трудно, голос груб,
фальшивый голое, что звучит во мне.
При ясном небе — дождь, зимой — жара,
весна — без роз, спешащих распуститься,
и осень — в одеянье листьев юных.
Душа спешит уснуть, но до того
спешит хотя бы слово начертать
на облаках, как на вагонах верных:
дрожит рука, неровно сердце бьется
среди стволов. Но — кровью напиши:
«Смоковница неплодная, фонарь
погасший, обескрылевшая птица,
уста без поцелуя, взор во тьму
уставленный, туда, где все черно —
таков твой голос, ветер; времена
сменяет год, сезон вослед сезону —
и маленькие птицы прямо вниз
летят в мои ладони, как в могилу,
в могилу, что способна всех вместить,
а те ведь город — символ тесноты,
да и вселенной тесно во вселенной».
Бегство
Глаза не могут сердцу возвратить
виденье дня вчерашнего. Простор
нас разделяет, отраженье смыв
с воды летейской. Древний известняк —
защита наготе. Кто нас отринул —
отринут сам. Вверху, над головой —
усталый зодиак. И только мы
ползем в себя, как гордая улитка,
которую заставил человек
уйти под панцирь, — и рождаем там
другое «я», красивое, такое,
какое мы видали у врагов,
что незнакомы с древоточцем скорби.
Мы делимся, как клетка, на две части —
и это называется победой.
Когда глотает стены темнота
и только звезды нехотя мерцают,
мы смотрим в вентилятор, почерневший
от пепла тех, что были прежде нас.
Во мгле на крышах прячутся антенны;
по скромным ценам можем мы войти
в эксперимент: в новейшую пещеру
с удобствами, со светом. И вода
стекает в вечность вместе с нашей кровью.
Но вечером над стенами без крыш
еще плывут тяжелые дымы,
и тенью черной нам грозят, как прежде.
Из поэтов Португалии
Нуно Эанес Серзео
(ХIV век)
Мир чуждый
Отыду днесь от сей земной юдоли,
Все связи с жизнью и с людьми разрушу:
Нет силы зрить все то, что ныне зрю.
Уйду, врачуя собственную душу, —
Я пребывать в миру не мыслю доле
И Господа за все благодарю.
Отсель меня тропа ведет благая,
Ничто меня не сдержит и не свяжет,
Уйду, печаль смиря и затая, —
Однако пусть вовек никто не скажет,
Что подло поступаю, избегая
Всего, чем зиждима юдоль сия.
Но как забыть о радостях земли,
О тех, с которыми прощаюсь ныне,
Как не ценить природной благостыни,
Не влечься к очевидному добру?
Однако решено: меня в миру
Ни женщине не видеть, ни мужчине.
И в бегстве — упрекнет меня ужли
Любой, кто жив средь видимого мрака?
Иду, — и нет ни знаменья, ни знака,
Что мне земля вослед бы подала:
От суеты и от мирского зла
Я отхожу и стану жить инако.
О, где года,
Со мной когда
Была нужда
Безблагодатности мирской;
Беда, вражда,
Обид чреда —
Сгинь без следа,
Да низойдет ко мне покой.
Хочу вдохнуть
В больную грудь
Живую суть,
Сомненья мира отреша, —
Уста замкнуть, —
Хотя чуть-чуть
Увидеть путь,
Которым движется душа.
Не лгу:
Слугу
Смогу
Врагу
Вовеки не явить собой, —
Добра,
Мудра,
Щедра
Пора,
Что мне дарована судьбой.