Он проповедью залезает в души,
По кафедре грохочет кулаком,
Он грех клеймит, он близко с ним знаком,
Он изрыгает океаны чуши.
Четыре шлюхи сознают вину:
Они-то в курсе дела, им понятно,
Отколе блуд столь мерзок болтуну.
Одна бормочет: «Я и впрямь развратна!
Мой грех велик! Ты, падре, в ночь одну
Меня в него склонил девятикратно!»
* * *
«Века, что не знавали кровной мести!..»
Века, что не знавали кровной мести!
Был человеку лог любой — как дом;
Красотка, расставаясь со стыдом,
Не мнила, что ее лишают чести.
Теперь — не то: запреты на инцесте,
Все прокляты, чья родина — Содом,
А кто алчбою гнусною ведом —
О бегстве мыслить должен, об аресте.
Насколько же счастливей кобели!
Учует пес во храме божьем суку —
И в тот же миг дела на лад пошли, —
Тогда как дева, взявшись за науку,
Глядит в алтарь, — при этом ей вдали
Рисует мысль совсем иную штуку.
* * *
«Владеть гаремом — вот удел благой…»
Владеть гаремом — вот удел благой:
Во Фракии родиться бы вельможей,
Чтоб тысячу Венер на общем ложе
Увидеть; кстати, каждую — нагой.
Ко мне соперник пусть бы ни ногой!
Уж я набрал бы стражи чернокожей,
Свой дом заставил бы стеречь построже!
Ах, не алкал бы я судьбы другой…
Тебе, Природа, не избыть огреха!
Я — сын страны, где все попрал разврат
И где ничто для блуда не помеха.
Любовь, ты жизнь преображаешь в ад!
В Европе ревность — горькая утеха,
Здесь есть закон: кто любит, тот рогат.
* * *
«Дорожкою, протоптанною смлада…»
Дорожкою, протоптанною смлада,
В приют нескромности взбираюсь я,
И вот — топчусь меж потного тряпья,
Висящего где надо, где не надо.
Меня берет немалая досада,
Когда, продрав глаза от забытья,
Ломтище сыра козьего жуя,
Идет ко мне кряхтящая наяда.
Тогда молю: «О челн дубовый мой!
Плывем отсель, доколе дверь открыта!
Не трепещи! Спешим, спешим домой…»
Но челн дубовый говорит сердито:
«Заткнись да повернись к дверям кормой!
Как ни проси, не опущу бушприта!»
* * *
«В часы Морфея, в сумраке густом…»
В часы Морфея, в сумраке густом,
Явился мне гигант из мира те́ней,
Сжимавший пястью зыбкой тем не мене
В железном переплете тяжкий том.
И вопросил я в трепете святом:
«Кто ты еси? Дух про́клятый иль гений?» —
«Я — тот, кем ты повержен на колени,
Пред чьим послушен даже ты перстом.
От моего бежать стремишься ига,
Но Некто победит тебя в бою,
А на борьбу меж вас — достанет мига.
Разжалобить не мысли судию,
Взгляни!» — и вот была раскрыта книга,
Я глянул и увидел смерть свою.
К сеньору Антонио Жозе Алваресу, в благодарность за оказанные услуги
В узилище, где мне пришлось так туго,
Где я — почти в могиле — смерти жду,
Однако грежу и томлюсь в бреду,
Где бытие — подобие недуга;
Где тягота чрезмерного досуга
Ведет рассудок смутный в поводу,
Мою смягчают горькую нужду
Предупредительные руки Друга.
В наш гнусный век, когда для всех вполне
Уместно обходиться внешней формой, —
Ужели Дружбы чудо — не во сне?..
Ты утешаешь изможденный взор мой,
О добрый гений… Как же странно мне
Смотреть на то, что быть должно бы нормой.
Сеньору Жоану Сабино дос Сантос Рамосу, в качестве ответа на его сонет
Сколь Рок ни алчен — есть и Року мера:
Ему Элмано лиру не вручит, —
Гомер почил, но слава не молчит,
Века нетленным сберегли Гомера.