Все ветр сметет, с полей зеленый плат снимая,
Раздев пустынные поляны и леса,
Скелетом сделав куст, столбами — древеса,
Светило, яркий зрак, лазури горней житель,
Цветов и трав земных родитель и блюститель,
Стремится к западу и, падая во тьму,
Напоминает нам, что выйдет срок всему.
Сонливость на людей находит, как зараза,
По девяти часов едва пройдет два раза,
И человек уже — чурбан, кирпич, бревно,
Которому сопеть до утра суждено.
Тяжелой глыбою почиет он на ложе,
Не внемлет жизни взор, и слух не внемлет тоже,
Ни шевеленья нет в безмолвии ночном, —
Так есть ли разница меж гибелью и сном?
Дряхлеет стар и млад, и дальний, и соседний,
Все вещи рушатся, от первой до последней,
Все меркнет, падает — и в этом скрыта весть:
Однажды кончится все то, что в мире есть.
Распад содержится во всех предметах сущих —
В дворцах и крепостях, и в городах цветущих;
К основам всех основ, к опорам всех держав,
Зри, смертный: смерь грядет, пятою их поправ.
Да не войдешь в соблазн и да иных не вводишь:
Единожды явясь — единожды уходишь.
Юстус де Хардювейн
(1582–1636)
Эхо
Сколь тягостна мои сердечная беда.
Я Розамондою томим уже года!
— О да.
О Эхо, ты ль речешь, глумиться вознамерясь,
Что Госпожа грустит, в любви моей изверясь?
— Ересь.
Ты не смеешься ли, о Эхо, невзначай?
Утешусь ли, скажи? Ответ — сколь быстро, дай!
— Страдай!
Любовию палим, сгораю, как в горниле.
Да, да, я говорю: страданья мне постыли!
— Ты ли?
Да, я устал страдать… Но не найду ль наград
За те мучения, каким сейчас так рад?
— Стократ!
Я стражду, и терплю, — ну, а скажи, на деле
Чего достигнул я, — достигну хоть в конце ли?
— Цели!
Ну что ж, — да будет так, во имя всех святынь.
Во встречи, Эхо, друг! Скорей, разлука, минь!
— Аминь.
* * *
«Ни пенящихся волн, чье имя — легион…»
Ни пенящихся волн, чье имя — легион,
Ни северных ветров, ни злого снегопада,
Ни страшного дубам и древним липам града,
Ни стрел Юпитера, которым нет препон;
Ни Пса, всходящего ночами в небосклон,
Ни псов, что на земле страшней исчадий ада,
Ни Марса — пусть ему неведома пощада,
Пусть кровью Фландрии омыт по локоть он;
Ни пули, ни копья, ни шпаги, ни кинжала,
Ни ножниц грозных прях, ни огненного жала,
Ни пасти Цербера, ни клювов Стимфалид
Я не боюсь, — но нет мучительнее казни,
Чем смех презрительный и холод неприязни,
Что Розамонда мне взамен любви сулит.
* * *
«Лишь вспыхнет знак Тельца в круговороте года…»
Лишь вспыхнет знак Тельца в круговороте года
Рог изобилия отверзнут небеса:
К полям является великая краса,
Плоды растут в числе — на счастье садовода.
На вскоре Козерог воззрится с небосвода,
Послушен вечному вращенью колеса —
Опустошает вихрь и долы, и леса,
Плоды растут в цене, — сиротствует природа.
Лишь глянуть на меня благоволите Вы,
Я мню себя в венке из лавровой листвы,
Прекрасен летний зной и жизнь благословенна.
Лишь отвратите взор, как в сердце у меня
Взамен палящего небесного огня —
И снег, и дождь, и град, — и все ежемгновенно.
* * *
«Слепец, отягощен своей шарманкой старой…»
Слепец, отягощен своей шарманкой старой,
Ты по дворам бредешь, прося гроши на хлеб.
Несчастен твой удел, печален и нелеп,
Страшней, чем слепота, — не может быть удара.
Подобная меня, увы, настигла кара,
Ужасный жребий мой не менее свиреп,
Не девает никто о том, что я ослеп,
Что навсегда лишен божественного дара.
Еще страшней ущерб мне ныне рок нанес: